Главная       Дисклуб     Наверх  

 

                         

 

БОЛЬШЕВИЗМ И НЕМЕЦКАЯ МИСТИКА

Какую в самом деле связь можно обнаружить между немецкой религиозной мистикой и большевизмом? Как это соотносится с пережитой нами Реставрацией в Восточной Европе и СССР (1987–1993 гг.)? Почему в нашей современности все "вечные" ценности остались без переоценки и только одна осмысленная человеческая жизнь вдруг резко упала в цене?

Часть 1. Немецкая мистика и ее превзошествие (Aufhebung)

…приходит ассоциация, в которой

 свободное развитие каждого является

 условием свободного развития всех.

К. Маркс, Ф. Энгельс,

 «Манифест коммунистической партии», 1847 г.

 

Наша история начнется в 1280-х годах. Ей нужно лишь предпослать предшествующие факты. Эти факты: античная философия, всепоглощающая система Аристотеля, томизм (учение Аквинского), теология христианства, пережившая патристику и живущая схоластикой. Предшествующим фактом является спор номиналистов и реалистов о существовании абстрактного в природном мире. В прошлом оставляется и Абеляр. История Абеляра и Элоизы – исключительный случай индивидуальной любви в то суровое время. До сих пор живо читающаяся переписка показывает нам высшее проявление любви, чувства, извлеченного из общественных отношений того времени. За попытку опереться на разум и перешагнуть печально известный тезис Тертуллиана Абеляр обвинен курией в ереси. Остатки античного разума в патристике составили основу того, что доведет до полного непотребства рассудочная схоластика. Рассудочность, столь похожую на схоластику, и плохо прикрытый, неизменно связанный с ней идеализм мы встретим и позднее – у позитивистов. Схоласты современности доставят серьезные неприятности Ленину, который напишет "Материализм и эмпириокритицизм," и Ильенкову, который посвятит разгрому позитивизма несколько крупных работ, в том числе "Диалектику абстрактного и конкретного в "Капитале" К. Маркса".

Итак, Абеляр был побежден. Мы входим в мир 1280-х годов. Бросим на него беглый взгляд. Италия, «первая капиталистическая нация» (Ф. Энгельс), пережила крестовые походы и в ней на подъеме торговый капитализм. Священный фетиш частной собственности – денежная книга дебета и кредита уже создана. Во Флоренции принята демократическая конституция – "Установления правосудия". Это эпоха Петрарки и Данте Алигьери – первого писателя нового времени и последнего – средних веков. Флоренции еще жить сто лет до первого восстания мануфактурного пролетариата – "чомпи" в 1381 году. Этот же срок остался Англии до Великой Крестьянской войны под руководством Уота Тайлера. Почти все земли восточнее Германии лежат под Монгольской империей и щедро платят в Каракорум или Сарай. Русь и Польша раздроблены. Венгрия залечила некоторые раны, но до своей Великой Крестьянской войны ей еще около двухсот лет. Киев всё еще скорее развалина, чем город. Провальная для монгольской армии киевская операция и спустя 40 лет являла свои следы. Следы материальные едва сгладились, а ведь были еще и идейные... Ведь и до сих пор буржуазные псевдоученые ищут под стенами "Злого города" Козельска и Рязани победу типично московского холуйства над "гармонией" домонгольской Руси.

Что касается гармонии классовой, экономической и душевной, то здесь Русь, как и любое феодальное государство (хотя во всяких землях есть те, кто ставит историю "своей" нации вне феодализма), представляла жалкое зрелище. Даже идейную гармонию трудно было получить в представлении, а тем более в понятии. Вся христианская теология была бессильна поспособствовать этому. Восточнее Эльбы-Лабы в 1280-х годах жив языческий культ. Он еще местами даже способен организоваться. Продолжается натиск немецких феодалов на балтские народы – героически сопротивляются латыши – тогда курши и земгалы. В Эстонии тоже пришельцам не рады, а Литва в атаках на приспешников епископа Рима обретает силу, которую потом пустит на собирание разоренных монголами русских земель. Через сто лет князь литовский, русский и жемойтский будет из Вильни решать дела Киева. Московия в 1280 году еще не начала своей экспансии. Финансовые махинации княжеской казны, хитрая миграционная политика для привлечения населения разоренных русских земель и финансовый союз московских князей с русской кафедрой – это всё в будущем. Москва, Минск и Варшава в то время почти неизвестны, на слуху Краков, Вильно и Киев.

В это непростое время, когда крещение проще всего осуществить силой и получить в свое распоряжение души потомков насильно крещеных, в Германии появляется Майстер Экхарт. Датой его рождения считают 1260 год. Экхарт родом из Тюрингии, он немец и принадлежит к народу, феодалы которого ведут захваты земель и геноцид балтских народов и эстов. Экхарт – ученик гонителей Абеляра и магистр Саксонского ордена. Экхарт принадлежит к военному сословию, и заняться бы ему грабежами и насилием с параллельной неспешной христианизацией варваров через... грабежи и насилия. Но в его жизни что-то складывается не так, и он попадет... на страницы этой работы. Майстер Экхарт – величайший представитель немецкой мистики. Сколь либо внятным немецким языком немецкая наука о мышлении обязана также Экхарту. Литературные поиски понятного языка Метхильды Магдебургской меркнут перед "Духовными наставлениями и проповедями" Экхарта. О многом он впервые говорит на немецком, до него для этого была латынь. Экхарт оказался причастен к таинству обретения слова национальной языковой культурой. У многих советских народов оно совершилось на глазах еще живущего поколения. Язык Экхарта станет позднее языком Мюнцера и Канта, Гёте и Шиллера, Фихте и Гегеля, Маркса и Энгельса.

Экхарт в своих проповедях в первую очередь боец, и в этом нетрудно увидеть его сословное происхождение, но он борец идей. Мы можем в общих чертах указать, что пробудило его к идейной жизни в обстановке, которая мало этому способствовала. Вероятно, на него хорошо легла определенная часть христианской теологии при обучении в Кельне и Париже.

Экхарт отвергает десять ветхих заповедей и берет в свои проповеди образы из Нового Завета. Отдельные принципы Нового Завета Экхарт доведет до такой актуальности, что ее сможет снять лишь пролетарская демократия. Уже в свое время Экхарт косвенно, но уверенно противопоставляет свои воззрения печально известному тезису Тертуллиана (credo quid absurdum), он ставит Рим перед фактом появления теологического разума. Первый подъем немецких городов придает теологическому разуму экономическую почву, поддерживающую и взращивающую идеи Экхарта. Теологический рассудок схоластики оказывается идейно повержен, но не сдает материальных позиций. Вне теологии рассудок будет отделен от разума только у Канта в средине XVIII века, а повержен разумом будет лишь у Гегеля в самосознавшем становлении рассудочного разума, или разумного рассудка, в "Науке логики" в 1812 году.

Экхарт не принял обыкновенной практики христианизации того времени. Основываясь на Новом Завете, он понимал христианизацию как идейный процесс пробуждения особой жизни, сознательного понимания определенных общественных отношений. Экхарт прямо противостоит схоластической теологии в проповеди "Марфа и Мария", утверждая приоритет живой деятельности перед созерцательностью. Созерцательность ставится лишь начальным этапом "пути души". Так закладывается первая ступень лестницы, венчаемой 11-м тезисом Маркса о Фейербахе. Деятельная духовность, о которой говорил Экхарт, пройдя теорию научного коммунизма, покажет себя в нашем настоящем прошлом (в противоположность ненастоящему настоящему) пятилеток, в практике Макаренко, в работах Ленина и Ильенкова, Канарского и Босенко. Воистину прав Экхарт, "и устье мое прекраснее моего истока".

Майстер Экхарт отверг материальную практику насильственной христианизации и отверг идейную практику созерцательной схоластики. За это Фромм выносит его за пределы теологии. В неразрешимом противоречии с этим он вносит в пределы теологии, из которых строкой выше был вынесен Экхарт, Маркса за продолжение его идей. Не разбирая классовые причины такой "перемены мест" великих немцев в анализе Фромма, разберем отношение Экхарта к разуму подробнее. Биограф так описывает воззрения Экхарта: «Человек постигает вещи не только внешними чувствами, но и внутренним прозрением. Свет этого внутреннего познания называет Экхарт "искоркой" души. Кто просветлен этой "искоркой", тот познает мир не только чувственно и рассудочно, он познает вещи, сливаясь с их сущностью, познает их изнутри, перестает быть в мире как нечто обособленное, находит всё в себе и себя во всем».

Каждый читавший "Философские тетрадки", важнейший политический документ большевизма, поймет, что "искорка" души у Экхарта – это та самая неформульная логика противоречий, которую приведет в систему Гегель и очистит от идеалистической шелухи Маркс.

Схоласты говорили о слове откровения, Экхарт говорит словом откровения. Разум, осужденный в Абеляре, заговорил в Экхарте. Откровение продолжилось. Внешняя форма мистического отрешения была нужна лишь потому, что разум мог заговорить в человеке лишь по содержанию благодаря, а по форме – вопреки действительности того мрачного времени. Средневековому сознанию присуще не только понимание греховности мира, но и осязаемость идеала. Поклоняющийся в костеле распятию сам был распят. Руки (деятельные способности) человека того времени были пробиты гвоздями поборов, а ноги привязаны крепостным правом к панской земле. Когда в теологической форме появилось четкое осознание невыносимости этого факта, была создана мистика – наиболее рациональное из теологических учений.

Невыносимость действующего положения при этом породила именно мистическую форму теории, а ее собственное содержание, которое у Экхарта столь отличается от обычного затуманивания мозгов, было обусловлено конкретно-исторической обстановкой в Германии 1290-х годов. Тогда для того, чтобы осознать рациональность своей жизни, нужно было заставить замолчать всё внешнее: "в глубоком молчании произносит Бог Свое Слово". Для Экхарта тайна рождения человека (не индивида!) – это "замок души", где "человек видит самого себя тем, кто создал вот этого человека", "причастен Творцу". И этот "замок души" еще 700 лет после Экхарта осаждала передовая наука в бессилии понять тайну человеческого рождения, в бессилии показать человеку, как он себя творит, что он такое (ансамбль общественных отношений) и где он суть (в актах общения – Verkehr). Даже Марксу с теорией человеческой сущности и чувственности удалось лишь взломать первую цепь укреплений. Штурмовавшие далее Выготский и Лурия, Макаренко и Ильенков взяли, одно за одним, все укрепления. Последние катакомбы цитадели были взяты В.А. Босенко в работе "Воспитать воспитателя". Так тайна человеческого рождения стала доступной каждому. То, что Экхарт считал высшим откровением, доступным, увы, лишь немногим, становится основой производства всесторонне развитого человека, который видит себя как своего собственного творца и, более того, не может оставаться самим собой без этого взгляда.

Интересно также рассмотреть и "нищету духа" (см. одноименную проповедь), проповедуемую Экхартом. Нищету духа он понимает не как обскурантизм и агностицизм, в духе господствующих ныне псевдолиберальных воззрений, а как совлечение со своей личности всего застывающего, как отдание себя на "мировую волю", или, по-научному, актуальнейшую общественную задачу эпохи. Спиноза назовет это обретением свободы, осознанием необходимости. Потом эта идея пройдет у Маркса, Чернышевского, Ленина. Роль этой идеи для обоснования одной только возможности пролетарской партии нового типа – фундаментальна, ибо это партия и есть свобода класса, осознавшего свою необходимость.

В работе "Что делать?" Ленин вопрошает "экономистов" (что в терминах Экхарта будет так): достигли ли они нищеты духа? "Прекраснодушие и духовные услады" громит в проповедях Экхарт, против этого же направляет свои аргументы Ленин. Современные биографы Экхарта отмечают, что ему враждебно мещанство (хоть то время и не знало такого слова), и это очень точно: мелкие собственники никогда его не поймут. Не поймут и Ленина. Как говорил один кулак в 1919 году, "со всеми можно договориться взяткой или хоть понять стремления, а этот Ленин только мешает всему, не пойму я его". Многовековое противостояние – Экхарт и схоластики, Мюнцер и догматики, Ленин и метафизики, Ильенков и позитивисты.

В страшное и неспокойное время Экхарта раздвоение действительности, дошедшей до осознания всей глубины падения человеческого духа, породило мысль о возможности его возвышения. В эпоху первых готических соборов появлялась немецкая мистика. Заключение о возможности возвышения человеческого духа, сделанное Экхартом, очень скоро будет преобразовано в политическое требование такого возвышения. Когда в 1520-х годах Томас Мюнцер (1489–1525) будет требовать уже деятельного покаяния, а не мыслимого отрешения ради познания "воли божьей", он тем самым заставит нас признать тот путь вширь немецкого общества, который совершил разум в теологической (и не очень) форме со времен Экхарта.

Впрочем, с одной опорой на разум Экхарт не мог бы быть поставлен в продуктивное сопоставление с большевизмом. Идея творческого акта есть нечто более впечатляющее в немецкой мистике. Именно она позволила Фромму причислить Экхарта к нетеологическим мыслителям, а Маркса с теорией человеческой сущности и нетоварности – к теологическим (по причине того же возвышения над сиюминутным, что и у Экхарта). Идея творческого акта стала тем элементом учения Экхарта, который перешел в классическую немецкую философию и, пройдя Фихте (в мистифицированной форме "самосознания") и Гегеля, прочно закрепился в научном коммунизме. Идея творческого акта, как противоположность товарно-денежному и клерикальному взгляду на природу человеческой деятельности, сохранила свою оппозиционность деревенскому кретинизму феодализма, всеобщей продажности буржуазной эпохи и корыстному формализму номенклатуры. То, что было начато Экхартом и Мюнцером в Германии, было продолжено Лениным и Ильенковым в СССР. Завершение идейной актуальности Экхарта совпадет с уничтожением классов.

Истина – в продолжении, как замечает Гегель. Идейная истина немецкой мистики – в продолжении большевизма, идейная истина большевизма – также и в продолжении немецкой мистики. Проповедь творчества (или самосознающего саморазвития личности) может быть только творческой (самосознающей) проповедью. Так в немецкой мистике у Экхарта акт творения получил первое фундаментальное идейное обоснование. Творчество стало объектом идеи широкого масштаба, что предваряло метод Маркса, который делает идеи широкого масштаба объектом творчества. У Экхарта творчество стало идеей, а в теории научного коммунизма творчество захватывает в себя весь мир. Это происходит с издыханием государства, семьи, религии и денег как их основы. Свобода творчества, равная творчеству подлинной свободы от денег, своим появлением завершает эпоху диктатуры пролетариата.

Научный коммунизм выполняет завещание Экхарта. Откровение творчества открывается всему обществу по Макаренко, в промышленном "производстве" всесторонне развитых личностей, свободных от товарно-денежных отношений. Под промышленностью при этом подразумевается массовость, отработанность приемов и осознанность обществом, а не однотипность. При общем результате – всестороннем развитии, когда разум имеет всеобщее значение, или, другими словами, когда «каждый может всё, что могут другие» (Г.В.Ф. Гегель), при всем этом достижение этой цели для каждого индивида будет происходить в разных местах и при включении в разные производственные отношения. Но общая суть этих общественных отношений потребует от каждого определенного уровня реального освоения неформульной логики противоречий и полного отсутствия профессионального кретинизма, столь несовместимого с творчеством.

Человек творящий, или, у Экхарта, "голос божий", становится действительным центром мироздания для самого себя. Находя лишь в себе свое сокровище, человек гуманистического бесклассового общества очеловечивает всю свою сущность – все отношения общества и всю его природную среду, ибо последняя также опосредованно входит в сущность человека и нельзя вне преобразования природы стать человеком, достойным своего уважения. Начиная свою проповедь, Экхарт был уверен, что у его идей "устье выше истока", но так ли это очевидно в наше время, когда предикат отношений частной собственности может термоядерной бомбой уничтожить своего субъекта – человечество? Не нужны ли в наше время еще более, чем во времена Экхарта и даже Ленина, бойцы, освоившие оружие критики и критикующие оружием?

На поверхности нашего общества творчество, восславленное Экхартом, демистифицированное Марксом и поддержанное Лениным, выступает от движения изобретательства в технике и вплоть до самодеятельности во всех сферах культуры, включая совершенствование человеческих отношений, самой структуры общества, которые в конечном итоге создаются лишь групповым действием. Наверное, излишне напоминать, что во многом эти движения обусловили возрождение советских народов, которое состоялось и проявилось вне зависимости от всех номенклатурных извращений и перегибов во многих областях человеческой деятельности. "Мы должны всё одухотворять", – это сказано не советскими изобретателями и рационализаторами, отвязывающими человека от экономических поводков, а рационализатором теологии Экхартом.

Кроме того, изобретательское движение было предназначено, по замыслу Ленина, для того, чтобы повысить производительность труда, создать материальную базу бесклассового общества и при этом как можно быстрее достигнуть того общественного состояния изобилия и устойчивого воспроизводства сбалансированных экосистем, которое более не требует сколь-либо заметного расширения чисто материального производства, – скорее, лишь его оптимизации. И в оптимизации материального производства и даже всей жизни общества роль изобретательства переоценить сложно. Научному коммунизму, как ни странно, предшествовало изобретение общественной оптимизации в лице французского утопического социализма. Теорию политической экономии Маркс и Чернышевский строят как теорию экономической оптимизации и, неявно, как теорию, показывающую пути избавления от излишне раздутой и всепожирающей капиталистической экономической деятельности. Неэффективные элементы подлежат уничтожению. Важнейший из них – капитал, который выражается в современном денежном обращении и буржуазной частной собственности. Ликвидировать отношение капитала, безусловно, необходимо уже по экологическим показаниям.

Вспомним Саяно-Шушенскую аварию, аварию в Фукусиме, которую вообще не ликвидировали за пределами окрестностей станции. Мир "чистой" частной собственности в Японии за тот же срок, за который авария в Чернобыле была локализована, не сделал ничего соизмеримого. Или еще одна история, которая привела к недоумению канадское правительство. У океанологов возникли большие проблемы с идентификацией на новейших космических снимках течения Гольфстрим, климатическое значение которого трудно переоценить не только для архипелага Новая Земля, но и для Канады и Норвегии. Причиной, которую пытается выявить срочно созданная канадская правительственная комиссия, является отношение капитала.

Проблема учета последствий своей деятельности в разных отношениях к внешней среде вовсе не техническая, – отмечал Энгельс, – это проблема способа общественного производства. Принцип капитала, как и французских монархов эпохи барокко, "после нас – хоть потоп". Можно не очень основательно закручивать заглушку на глубоководной скважине, ведь от основательности может пострадать фетиш дебетно-кредитной книги, уменьшится прибыль. Возможность, что плавающие на стометровой глубине нефтяные многотонные километровые линзы могут нарушить климат от Карского пролива до Гудзона, никто даже не рассматривал, хотя технических проблем для такого рассмотрения, конечно же, нет. Просто оно неприбыльно, поэтому теперь этим вопросом занимается канадская правительственная комиссия. Но одним рассмотрением дело не ограничится. Не в этот, так в следующий раз (которого не отвратить, не упразднив буржуазной частной собственности) окажется поломана вся планета. Если не погибнет отношение капитала, велик риск гибели большинства населения Земли.

Коммунизм – это живое творчество масс. В этом простом ленинском определении мы можем видеть огромнейшее многообразие мыслей. Первое и, наверное, главное – это то, что отношение капитала можно победить только творчеством. Тем самым творчеством, о великой силе которого проповедовал в Эрфурте Экхарт в 1310-х годах. Творческая деятельность из идейной истины немецкой мистики становится материальной истиной пролетарской диктатуры. Но что же такое само творчество? Экхарт был бессилен это понять. Научное понимание творчества требовало также научных определений человеческой сущности, идеального, любви, человеческого и обесчеловеченного отношения. Все эти научные определения были даны Марксом. Критическая переработка достижений Фихте и Канта, начатая Гегелем, была завершена Марксом благодаря Фейербаху. Именно идеи Фейербаха занимают узловое положение между немецкой мистикой и научным коммунизмом.

Едкая гегелевская критика Якоби в вопросе о "чистом пространстве" (см. 3-е примечание к первой главе первого раздела «Учение о бытии», "Наука логики" Г.В.Ф. Гегеля) показала нам, что средневековые мистические практики для достижения определенных представлений уже совершенно непригодны. Вместо отрешения от окружающей действительности и пустой мысленной абстракции требуется уже, наоборот, поглощаться окружающей действительностью. Творческие силы человека в эпоху Гегеля были уже не в возможности чумного века феодальных войн, они были уже в действительности буржуазной эпохи. Городское ремесло, поддержавшее Экхарта, уже стало в Германии времен Гегеля мануфактурой и местами фабрикой. Но и ей недалеко осталось до промышленности, которая поддержит Либкнехта в Германской и Ленина в Российской империи. Гегель лишь указал на непригодность мистических практик, но их полное отвержение и полный разрыв с идеализмом в большинстве существовавших теорий были осуществлены Фейербахом. Будучи учеником Гегеля, Фейербах настолько хорошо усвоил выводы предшествующего идейного развития Германии и немецкой мистики, что теологический разум Экхарта преобразуется в критический разум научного атеизма-гуманизма, начатого Фейербахом в "Сущности христианства". Подход Экхарта и Фейербаха с виду един. Один и другой слушают "откровение" разума. Когда есть само откровение, меркнет слово об откровении. Так Экхарт оказывается вне схоластики, а Фейербах – вне теологии. Истина творчества и любви как естественнейшего отношения человека к человеку при этом сохраняется от Экхарта до Фейербаха и далее в научном коммунизме. Критика Фейербаха Марксом и Энгельсом касается уже не того, что Фейербах неверно взял исходные точки, а того, что он неверно провел познавательные принципы и сделал уступки идеализму, уменьшившие практическую мощь его идей.

Взаимоотношения немецкой мистики и политического коммунизма совсем не ограничиваются областью науки о мышлении и наследованием через классическую немецкую философию, хотя их взаимоотношения и в этой области весьма интересны. Между эпохой Фейербаха и эпохой Экхарта лежит эпоха Мюнцера. Наследие Экхарта усваивалось научным коммунизмом, помимо мюнцеровского коммунизма, еще несколькими путями. Ряд диалектических идей Экхарта был усвоен Николаем Кузанским, чей вклад в появление диалектического способа мышления соизмерим для своего времени со вкладом Канта. Отдельные положения Кузанского будут потом со вниманием усвоены Гегелем.

В последней трети 1510-х годов Лютер, еще принимавший в то время ряд революционных принципов, создал труд «Немецкая теология», в котором также было уделено внимание идеям Экхарта. Сама форма этого трактата определенно оказала некоторое влияние на композицию «Немецкой идеологии», совместной работы Маркса и Энгельса (1847 г.). Современный «теологический» филистер, грубо воруя идеи и Фейербаха, и Спинозы, обычно видит в лютеровской «Немецкой теологии» основания, чтобы сделать Экхарта предшественником лютеран – наследников гнуснейшей епископской мерзости римского имперского христианства. И все же этот вывод очень зыбок, ибо сам строй работ Экхарта и суть его идей имеют к лютеранству не большее отношение, чем ленинизм к позитивистской сусловщине. Тот конфликт, который мастерски показан Лесей Украинской в драме «В катакомбах», был трагедией первоначально христианства, но Лютер уже сознательно играл фарс, продолженный Меланхтоном в «Аугсбургском исповедании», редкостном по откровенности акте религиозно-политической проституции и контрреволюционного сговора князей и бюргерства. Интересно и то, что драма «В катакомбах», написанная по свежим впечатлениям от событий 1905 года, имеет историческую отсылку и к трусливому поведению буржуазных партий: кадетов, октябристов и пр. – противников большевиков.

Чтобы увидеть в Экхарте одного из предшественников большевизма, нужно обладать не просто элементарными знаниями по истории категорий в частности и науки о мышлении вообще. Для адекватного мышления нужна еще и смелость особо рода – смелость мышления, сознательный выбор позиции мыслящего класса, того класса, без которого невозможно общественное производство. Это смелость противостоять всей профанации адекватного мышления как продолжение смелости, нужной для революционного ниспровержения паразитических классов. И эта смелость была одинаково известна как магистру Саксонского ордена Экхарту, так и доктору философии Марксу, как гуманисту-практику Мюнцеру, так и революционеру Ленину. Смелость нужна для предметно-истинного мышления еще и потому, что оно стремится утвердиться как всеобщность, как единственная истина, повергающая позиции сторонников профанации мышления в прах. И конечно, паразитические классы просто так не сдадут ни одной идейной позиции.

Епископ Кельна подверг преследованиям нищенствующих монахов и крестьян, разделяющих воззрения Экхарта. Эти, в своем большинстве коммунистические, элементы «жили добродетельной жизнью по закону Евангелия», имея многое в общей собственности, отвергая закон ветхий Моисея, и были немилы иерархам только тем, что отдавали слишком мало почтения обрядовости и пышности костельных церемоний. В сущности, их преследование было экономическим делом, ибо иерархам была дика та мысль, что спасения можно достигнуть не отсылая деньги в Рим. Против Экхарта, во многом поддерживавшего нищенствующие общины, затевается процесс по обвинению в ереси свободного духа. В условиях, когда лишь человеческая жизнь ценилась непростительно мало, он обращается к своим последователям с тем, чтобы тяготы защиты от обвинений были переложены на него, магистра Саксонского ордена. И действительно, некоторые преследуемые сторонники великого мистика избегают смерти, используя авторитет Экхарта. Ему же самому приходится успешно защищаться от схоластов – главной идейной обслуги транснациональной корпорации Римской церкви. Документ, представленный как отречение Экхарта, в действительности содержит лишь теологическое утверждение его прежних воззрений, как ясно любому, знающему немецкий или латинский язык. Вероятнее всего, он предназначался для защитительной речи перед главой западного христианства на специальном собрании в Авиньоне. По тем или иным причинам Экхарт отказывается от поездки к папе и вполне в своем духе при нотариусе зачитывает свою речь перед народом. Это был своеобразный вызов. Кто знает, если бы Гус спустя полтора столетия проникся тем же духом, он, возможно, смог бы прожить еще десяток лет на благо чешскому крестьянству…

В 1327 году по нашему календарю Майстер Экхарт умирает. Нам вполне надежно известно, что он умирает без помощи со стороны многочисленных желающих помочь. Разделываясь с мертвецом, курия объявляет 28 тезисов Экхарта недогматическими и еретическими. Булла римского епископа с проклятиями в адрес Экхарта выходит для того времени почти без задержки. Спустя два года весь католический мир уже знает, что последователи Экхарта подлежат церковному преследованию. Лишь недавно в Ватикане был возбужден вопрос о реабилитации Экхарта. Таким образом, только действительная практика большевизма смогла привести к тому, что Ватикан пошевелился по поводу недействительной реабилитации Экхарта. Но вывод специальной реабилитационной комиссии был еще более издевательским, чем папская булла, – «Экхарт не был осужден». Воистину иезуитство! Так бывает иногда в истории, что давление на разлагающиеся организации частной собственности приводит к тому, что они пытаются использовать авторитет своих врагов для починки своего авторитета. Другой пример – Леся Украинка, Иван Франко и Павло Тычина, используемые для починки авторитета буржуазного украинского государства.

Осуждение Экхарта опоздало. У него были стойкие ученики, и они смогли распространять воззрения в новых условиях. На проповеди Иоанна Таулера, ученика Экхарта, упали в обморок и лежали как мертвые около сорока человек. Учениками Экхарта глаголом выжигались жесткие сердца людей того жесткого века. Так немецкая мистика уходила в народ. Когда экономический подъем в Германии потребует новых идей для переворота идейной и материальной жизни, политический коммунизм найдет себе, помимо готовой материальной почвы, еще и хорошо взрыхленную идейную – немецкую мистику. Вероятно, будет не сложно обнаружить некоторое влияние немецкой мистики на Яна Гуса (1381–1415), особенно в том, что касается человеческой мерки, которую прикладывал к личности Гус. Эта нетипичная, гуманистическая, столь похожая на ленинскую, мерка личности могла быть взята Гусом частично из хорошо им продуманного Нового Завета, частично из немецкой мистики, поскольку богословские сообщества Чехии, Саксонии и Тюрингии были весьма тесно связаны. Экхарт преобразовывал монастыри Богемии и имел над ними неограниченную власть в 1307–1311 годах, и это могло не до конца забыться. Знатность рода, доблести предков, денежное состояние – всё это было отброшено Гусом как критерии личности. Уже великий чех мог с полным основанием плевать в лицо "номенклатурным сынкам" и "комсомольским деятелям" 1960–1980-х годов, имевшим снобизм глистов и более чем шляхетскую спесь.

Как легко связать Гуса и немецкую мистику, так невозможно отрицать ее связь с теологией Томаса Мюнцера и политическим коммунизмом. Мюнцер, с одной стороны, всячески ликвидировал любую нецелесообразную обрядовость. Познавательную и целеполагающую мощь немецкой мистики он соединил с гуманистической в почти современном смысле программой. Мюнцер особо подчеркивал, что "небеса не затворились и Откровение продолжается, каждый может его услышать". По характеристике Энгельса, голосом Откровения считался разум человека и его гнев, направленный вовнутрь. Идея творчества как слушания Откровения доводится Мюнцером до идеи бесклассового общества. Гуманизм у Мюнцера разрывает исключительно теологическую форму, которую он имеет у Экхарта, и становится сознательно общественным, крестьянско-предпролетарским. Позитивное содержание немецкой мистики исчерпано этим полностью, оно переходит к политическому коммунизму. В лице Фейербаха, требовавшего политического материализма в "Лекциях о сущности религии" (что одобрительно законспектировано Лениным), немецкая мистика целиком избавилась от остатков теологической формы и стала полностью пригодной для усвоения научным коммунизмом, что и было немедленно сделано.

Коммунизм – это творчество масс, а что же такое само творчество? Творчество – это самосознающее саморазвитие. То, что оно должно охватить огромнейшие массы, соотносится лишь с тем, что превзошествие (Aufhebung) отношений капитала есть основательнейшее и глубочайшее преобразование, которое потому и требует широчайшей и разностороннейшей деятельности многих миллионов людей.

Отношение капитала в настоящий момент привело к разложению не только такой в высшей степени устойчивой хозяйственной формы, как семьи (наглядно обратимся к опыту США и ЕС), но и такой разветвленной и не связанной сознательной целью машины, как государство. Разложение государства при этом понимается в том смысле, что с внешней стороны оно отрицается как регулятор экономической жизни транснациональными корпорациями, а с внутренней стороны финансовые методы воздействия на части государственного аппарата становятся чуть не единственными. Усиление репрессивности государства также является симптомом его разложения. Это означает, что отстаиваемый государством экономический строй потерял непосредственную власть и требует опосредования репрессиями. Всё это крайне далеко от требуемой производительными силами роли уже недогосударства как аппарата по последовательному и необратимому уничтожению товарности. Интересно отметить, что даже тенденции разлагающегося государства при этом образуют ту реальную техническую и организационною основу, на которой государство будет последовательно преодолено (aufhebt).

       Также отношение капитала разложило и старейшие транснациональные корпорации – церкви и Умму. Поэтому коммунизм гораздо менее капитализма озабочен отрицательностью. Семья как хозяйственная ячейка уже уничтожена, товарно-денежные отношения уже сделали из нее только товарно-договорное сообщество. Коммунизм признает этот факт и утверждает отношение любви между полами, которое возможно лишь в отсутствии товарно-денежных отношений. Государство как носитель всеобщих функций также уничтожено, оно почти всецело – подпорка для бизнеса, и это так даже в самосознании его чиновников, от которого, правда, мало что зависит.

Коммунизм признает функциональное уничтожение государства, которое уже не служит исполнению экономически необходимых функций и доводит факт разложения государства до становления недогосударства – рабочей демократии, диктатуры пролетариата. Старые культы уничтожены, они обращены в бизнес по классическому маркетингу, коммунизму незачем преследовать верующих. Он признает этот факт, научный атеизм-гуманизм при этом показывает земные корни любых теологических представлений, любой ветви богословия, любого дхармического или авараамического культа. С этой демонстрацией и уничтожением хозяйственного хаоса теряется почва всех культов, и они рассыпаются от творческого усвоения богословия самими верующими, в котором им помогает научный атеизм-гуманизм.

Но коммунизм не есть просто деяние масс, он есть их творчество. А творчество – это самосознающее саморазвитие. Рассудочному мышлению мы обязаны дать тавтологию саморазвития поскольку без нее оно не способно понять, что любое движение является развитием (подробнее см. В.А. Босенко "Всеобщая теория развития", Киев, 2001, с. 6, 69). А развитие – это лишь самодвижение, движение по своим внутренним определениям. При этом именно рассудочное мышление норовит отрицать всеобщность и особенно, в дурном смысле, вездесущность развития на том основании, что оно не может понять причину развития. Мы не будем здесь останавливаться на том, что рассудочное мышление с его представлениями вообще мало что может понять. Все то, что требует понимания и не может быть представлено, в частности, в виде образов, постигается лишь рассудочным разумом, или разумным рассудком. Подходы к этому постижению были уже у Экхарта. Ему явно по душе объяснять в проповедях такие вещи, которые никогда не могут быть получены в виде образов. Поэтому современники говорили: "Майстер Экхарт, от которого Бог никогда ничего не скрывал".

Рассудочное мышление номенклатурного кретинизма, желающее все получить в виде образа (схоластической наглядности кретинизирующей школы) и потому яро, но скрыто борясь с Лениным и Ильенковым, неотвратимо и естественно пришло к агностицизму. Номенклатурные бонзы потянулись в церкви, костелы, мечети и пагоды, где служители культов доходчиво объяснили неизбежную непознаваемость мира, а значит, и невозможность самого существования номенклатуры. Это при том, что породивший номенклатуру (но главным образом не только ее!) Великий Октябрь был триумфом именно человеческого познания общества, позволившего всего лишь нескольким тысячам большевиков перевернуть мир.

Рассудочный разум, исправляющий положение с агностицизмом теоретического разума и делающий доступным достаточное познание вещи в рамках наших практических нужд, начался лишь с Гегеля. Но идеализм Гегеля сделал рассудочный разум бессильным перед реальными проблемами. Лишь материализм и острое понимание гуманистических проблем, взятые Марксом и Энгельсом у Фейербаха, позволили им решить проблемы, веками казавшиеся неразрешимыми. Рациональное познание области чувств в марксистско-ленинской эстетике, педагогике, психологии, научные определения идеального, любви, прекрасного, капитала, эксплуатации, отчуждения и многого другого стали возможными лишь потому, что рассудочный разум или разумный рассудок соприкоснулся с материализмом в ходе творчества. И этот путь, путь познания теории развития и осознания своего субъектного места в развитии материи, должно пройти все общество, массы должны войти в творчество, чтобы творить себя. Всеобщественным должно стать как усвоение позитивного содержания идей Гегеля, так и материалистическая критика и отвержение его ограниченностей. А для того чтобы иметь возможность превзойти Гегеля, а не рассудочно путаться в том, что было сделано еще Кантом, требуется некоторый уровень культуры, культурная революция.

Впрочем, сейчас этот уровень вполне достижим и материально обеспечен, проблема лишь в отношениях капитала, сознательно занижающего уровень культуры. Всеобщественная теоретическая и, в особенности, практическая критика "Науки логики" может только казаться делом "далеким и странным". На самом деле это вопрос насущнейшей политической и экономической необходимости для пролетарской демократии. Нельзя превзойти частную собственность, если решающее большинство общества будет путаться в рассудочном мышлении, в том, что подвергнуто уничтожающей критике еще Кантом и Гегелем. Но как же все общество будет постигать развитие, чтобы войти в творчество? Увы, только внешним образом, раз его собственная деятельность почти лишена творчества, значит, через освоение теории развития. А как у нас обстоит дело с теорией развития?

Первый эскиз теории развития дал Гегель. Сам замысел необходимости теории развития и первую попытку ее создания мы найдем в "Феноменологии духа". Развернутую попытку дать теорию развития мы найдем в "Науке логики". Уже сама постановка проблемы исторической деятельности, пусть даже мистифицированной, лишь как деятельности мышления делает Гегеля на голову выше Фихте и вообще всех предшествующих мыслителей. В проблеме исторической и человеческой деятельности потерпел сокрушительное поражение старый материализм, который оказался в вопросе деятельности идеализмом. Материализм мог утвердиться в науке и рациональном мышлении, только решив проблему деятельности, что и произошло в материализме Маркса и Энгельса. Конкретно Маркс решил также частную проблему экономической деятельности, построив политическую экономию как "прикладную логику". Поэтому, кстати, и нельзя понять "Капитал" не усвоив ВСЕЙ "Науки логики" Гегеля.

Со времен "Капитала" было предпринято несколько впечатляющих попыток выстроить некоторые науки как прикладную логику. В психологии такая попытка принадлежит Выготскому, Лурия, Леонтьеву; в эстетике – Канарскому; в термодинамике и электрохимии – Игнатовичу; в педагогике – Ильенкову, в том числе на основании опыта Макаренко; в политической практике, которая не наука, – Ленину. Среди насущных задач диктатуры пролетариата – создать ВСЕ науки как прикладную логику, но, конечно, не как "логику" Гегеля, а как логику современного материализма. И к созданию науки как прикладной логики должна привести творческая практика всего общества, освоившего теорию развития и в каждом своем акте доводящего понятие развития до развития конкретного понятия и его практики, поскольку понятие – это лишь форма чувственно-практической деятельности!

Освоение проблемы теории развития всем обществом потребует, конечно, обращения к определенной литературе. Стоит повторить слова из письма Энгельса: "Я не могу избавить Вас от наказания читать Гегеля". Книги по теории развития, задуманные Марксом, Лениным и Ильенковым, созданы не были. Наскакивать на Гегеля при этом, конечно, тоже нехорошо. К счастью, "Всеобщая теория развития" Валерия Алексеевича Босенко может легко ввести читателя в контекст проблем теории развития и показать ему метод самостоятельной творческой переработки "Науки логики". До сих пор нельзя освоить теорию развития и без изучения "Капитала", который, совершенно кстати, не откроет свои ценнейшие богатства тому, кто не переработал самостоятельно "Науку логики" Гегеля. Вероятно, три названных труда составят основу для освоения науки о мышлении в университете будущего, который перестанет быть хоть и высшей, но школой, то есть рассадником познавательно ничтожной схоластики.

Является ли рассмотрение проблемы творчества единственным, что связывает немецкую мистику и научный коммунизм? Конечно, нет. Немецкую мистику, как и любое другое идейное течение того далекого времени, можно справедливо (и не очень) обвинять во многих вещах, но только не в интегрированности в товарно-денежные отношения. Буржуазный протест Лютера против индульгенций был обусловлен тем, что ложился на почву оппозиции товарно-денежным отношениям, которая была подготовлена широким распространением немецкой мистики. Именно против немецкой мистики позднее направит свои удары изменивший народному делу княжеский подхалим Лютер и его «Санчо Панса» – схоластический филистер Меланхтон, первый официальный теолог протестантизма. Но именно на немецкой мистике будет основывать свои идеи Мюнцер и, равным образом, на ее почве будет создана классическая немецкая философия с ее духом исследования, который лишь задним числом замечает, что переступил полицейские рубежи и стал объектом полиции. Дух классической немецкой философии породил гуманизм Фейербаха, а также научный коммунизм. Именно рабочие, последовательно оппозиционные товарно-денежным отношениям, являются потому, по словам Энгельса, наследниками диалектики Гегеля как высшего достижения немецкой классической философии. Именно общественное, в том числе техническое, творчество является также последовательно оппозиционным к товарно-денежным отношениям, как и любовь. И это очень хорошо понимал Ленин, стараясь выработать меры, к сожалению еще необходимые, материальной поддержки изобретателей.

Именно организованный пролетариат является по причине свой враждебности товарно-денежным отношениям единственным наследником не только немецкой классической философии, но и ее предтечи – прогрессивной, народной немецкой мечты, облеченной в неизбежную тогда форму мистики, зато таким наследником, в руках которого дело этой немецкой мистики вполне практически обеспечено. Не то что дело "святого Бруно" (см. ниже).

Равным образом никому, кроме организованного пролетариата, не под силу распространение отношений творчества, любви, искусства на все общество. На пути к этому распространению пролетариат могут ждать моря крови, которые готова пролить за сохранение капитализма бюрократия и военщина, если пролетариат не проявит достаточной организованности на основе освоения материалистического гуманизма, на основе практического материализма, взамен господствующих номенклатурно-социалистических идей.

Военщина и бюрократия, как правило, заинтересованы в сохранении капитализма больше буржуазии, поскольку они обширнее ее и без достаточной, подавляющей желание сопротивляться пропаганды материалистического гуманизма не смогут найти своих функций в обществе пролетарской диктатуры. Даже если часть капиталистов при этом найдет свои функции в действительной организации общественного производства при пролетарской демократии, то никакая неподготовленная часть военщины и бюрократии не переживет дня страшного суда над частной собственностью. Отсюда желание потопить пролетариат в крови, подкрепленное вполне материальными "аргументами" типа танковых и авиационных подразделений внутренних войск в капиталистической России (желающие могут узнать, как обстоит с этим дело в ФРГ и США, удивление обеспечено). А с учетом возможности перерастания определенной формы классовой борьбы в ядерный конфликт, в самоуничтожение самой жизни, достойная пропаганда материалистического гуманизма, распространение практического материализма и достойная ему организация пролетариата превращаются в условие выживания всего человечества и самой жизни на Земле – прекраснейшей из известных нам планет. Уже поэтому попытка представить пришествие бесклассового общества как "расползание" практического гуманизма и расширение самосознания масс в условиях капитализма несостоятельна.

Полемизируя против Бруно Бауэра, защищавшего названные позиции, Маркс и Энгельс в "Немецкой идеологии" сделали следующее замечание, которое просто требует полного приведения:

«Как для массового порождения этого коммунистического сознания, так и для достижения самой цели необходимо массовое изменение людей, которое возможно только в практическом движении, в революции; следовательно, революция необходима не только потому, что никаким иным способом невозможно свергнуть господствующий класс, но и потому, что свергающий класс только в революции может сбросить с себя всю старую мерзость и стать способным создать новую основу общества.

Между тем как насчет этой необходимости революции все коммунисты как во Франции, так и в Англии и в Германии давно уже согласны между собой, святой Бруно продолжает спокойно грезить и думает, что "реальный гуманизм", то есть коммунизм, ставится "на место спиритуализма" (который не занимает никакого места) только для того, чтобы пользоваться почитанием. И тогда, – продолжает он грезить, – "придет наконец спасение, земля станет небом, а небо – землей". (Богослов все никак не может позабыть о небе.) "Тогда радость и блаженство будут звучать небесными гармониями из века в век". Святой отец церкви будет немало изумлен, когда неожиданно для него наступит день страшного суда, в который все это свершится, – день, утренней зарей которого будет зарево пылающих городов, – когда среди этих "небесных гармоний" раздастся мелодия "Марсельезы" и "Карманьолы" с неизбежной при этом пушечной пальбой, а такт будет отбивать гильотина; когда подлая "масса" заревет ça ira, ça ira и упразднит "самосознание" с помощью фонарного столба» (т. 3, с. 70).

Шляхту на фонарь! – эта строчка Карманьолы как раз и определит отношение масс к тем, кто не воспримет неизбежности гибели капитализма и, подобно Бауэру, за идеей самопроизвольно и беспрепятственно расползающегося самосознания или любой другой идеей будет отвергать существенное историческое значение конкретного акта пролетарской революции – формального упразднения частной собственности и установления пролетарской демократии – диктатуры пролетариата.

Часть 2. Большевизм и продолжение творчества

Формула коммунизма как живого творчества масс почти неправдоподобно сближает для нас Экхарта и Ленина. Если отношение научного коммунизма к немецкой мистике стало для нас более-менее ясным, то остается вопрос отношения немецкой мистики к той части практики научного коммунизма, которая называется большевизмом. Вероятно, не стоит повторять, что большевизм возник в 1903 году как "искровская" платформа в РСДРП, что его возникновению предшествовало некоторое чисто политическое столкновение и что базовой работой большевизма является "Что делать?" В.И. Ленина. В нашем рассмотрении мы ограничим практику большевизма Великим Октябрем или 7 ноября 1917 года по григорианскому календарю. Этого будет достаточно, чтобы выявить гносеологическую и логическую специфику большевизма.

Фактами, предшествующими большевизму, являются образование РСДРП, а также появление польского и российского пролетариата на просторах от Лодзи и Радома до Перми и Златоуста. Рабочие в Российской империи, так или иначе, еще до создания РСДРП, втянулись в экономическую, политическую и идеологическую борьбу. К моменту I съезда РСДРП в Минске пролетариат империи уже имел хороший организационный, политический и идейный опыт. В 80-х годах и ранее действовали Северный и Южный рабочие союзы, организации Халтурина, Обнорского, Шелгунова, "Товарищество санкт-петербургских мастеровых" Бруснева, организация Благоева (Петербург и Одесса), Варшавские ремесленные комитеты Ярослава Домбровского, "Пролетариат" Людвика Варыньского (Съездовская Польша).

Полемика старой (до № 50) "Искры" с "экономистами" состояла в том, что отстаивались разные позиции по отношению к вопросу о возможности политического творчества. В.И. Ленин отстаивал ту очевидную позицию, что чисто политическими мерами возможно сознательным образом под нужные цели видоизменить действие экономических законов. На основании этого постулировалось, что задачи экономической борьбы не могут никогда быть основательно решены экономическими методами и что пролетарская партия не может прислуживать экономической борьбе, а должна поднимать класс наемных рабов до политического творчества. "Экономисты" при этом настаивали на самоограничении партии областью экономической борьбы и ограничении сознательного участия пролетариата в политических процессах общества. Коммунист – это, дескать, просто выразитель наличного общественного движения. На что Ленин отвечал, что коммунист – это только сознательный выразитель наличного общественного движения. Потому ограничение сознательности в отражении совершающейся реальной общественной борьбы естественно делает его неотличимым от представителей других буржуазных партий. Партийность философии по Ленину определяется просто. Есть партия мышления, и есть партия профанации мышления. Если для первой партии вопрос о творчестве вполне естественен, то вторые даже не всегда понимают саму проблему. Ленин в 1902 году жаловался, что даже в частных беседах "приходится разъяснять "экономистам" многое ab ovo  ("от яйца" – лат.).

Естественно, что оппоненты Ленина закончили свое дело плохо. Они оказались по другую сторону баррикады не только против Ленина, но и против Чернышевского, Маркса, Спинозы и Гегеля. Развитый в меньшевизм экономизм привел к тому, что некоторые оппортунисты оказались на позициях буржуазии: кадетов и октябристов (см. В.И. Ленин "Две тактики социал-демократии в демократической революции"). Нарушая экономизмом появление в пролетарской партии всесторонне развитых личностей, оппортунисты также накрепко забыли, что как таковая экономическая борьба всегда заканчивается экономическим поражением. Бороться ради заведомого поражения – это удел не сторонников научного коммунизма, а шляхтичей, озабоченных военной честью рода. Настоящая пролетарская борьба – лишь за облегчение условий борьбы вплоть до самого уничтожения классов и товарно-денежных отношений. Даже окончательная победа пролетариата, будучи экономической по содержанию, является политической по форме. Это – Пролетарская Социальная Революция.

Прекрасно понимания издержки творчества, самосознающего саморазвития, Ленин, тем не менее, понимал, что другого пути у человечества просто нет. "Сознание – это такая штука, которую человечество обязано будет приобрести, хочет оно того или нет" (Маркс).

Большевизм не был бы большевизмом, если бы ограничился связью экономической и политической борьбы. В той же мере, в какой для видоизменения экономических законов требуется политическое действие, для видоизменения политических законов требуется действие идейное. Большевизм целиком признал основой политического раскола вопрос о политическом творчестве, но смог сделать только вопросом идейного раскола вопрос об идейном творчестве. Российский пролетариат был в то время молод и слаб и потому лишь в 1950-х годах большевики Германии смогли поставить вопрос идейного творчества как основание политического раскола.

Предупреждая вопли об идейных компромиссах, заметим, что нахождение Ленина и, скажем Бухарина, в одной организации представляется странной вещью. Наследник Спинозы и Гёте, Канта и Гегеля в одной организации с крикуном-догматиком – это, конечно, не самое завораживающее зрелище, но такова история, иных кадров не было под рукой. В вопросе об идейном творчестве Сталина можно смело причислять к "центру": конспекта "Науки логики" он не делал, но то, что "без теории нам смерть, смерть, смерть", он понял.

Несмотря на то что вопрос об идейном творчестве не привел к политическому размежеванию в РСДРП и РКП(б), надо признать существенным и неотъемлемым элементом большевизма признание однородности отношений, в которых состоят экономическая с политической и политическая с идейной (или уже – идеологической) борьбой. Внимание к идейной борьбе и желание идейного творчества было чертой наиболее последовательной части большевиков. Любые политические акты заведомо признавались недостойными внимания или проигрышными, если им выносит отрицательный вердикт наука о мышлении – орудие, которым большевики перевернули мир. Политический акт, не дающий массам идейной работы – не важно, собой или своим результатом, всегда считался большевиками бесполезным и ненужным, а зачастую вредным. Именно благодаря этому орудию несколько тысяч большевиков с руководством, умеющим применять науку о мышлении, смогли максимально эффективно направить свою исторически и физически ничтожную силу с тем, чтобы ей превратить стихийный подъем масс в Великий Октябрь.

Следует сделать замечание о роли науки о мышлении в идейной борьбе. Она, конечно, не единственный инструмент, как стачка не единственный инструмент экономической борьбы, а восстание не единственный инструмент политической борьбы. Тем не менее, как стачка и восстание, наука о мышлении захватывает наиболее напряженное противостояние в своем виде общепролетарской борьбы. Превзойти частную собственность возможно сначала лишь идейно (осознание возможности и далее), затем политически (захват власти и уничтожение государства) и лишь в итоге экономически. Экономическое превосхождение, конечно, самое основательное и впечатляющее. Его можно осуществить, создав ОГАС (Общегосударственная автоматизированная система учета и обработки информации.Прим. ред.) в условиях всеобщей выборности и сменяемости всех должностей, в условиях прозрачности любой должностной деятельности с целью контроля и самоподготовки возможных кандидатов на следующий годичный (оптимальный по научным данным для управленческой деятельности) срок.

На то, что "вначале было слово" о превосхождении частной собственности, могут, конечно, возразить, что это пахнет идеализмом. Однако это не так. Ибо вначале (в смысле "начала" как познавательной категории у Гегеля) были деяния человечества. Эти деяния как раз и привели к тому, что появилось слово о превосхождении частной собственности. К своей работе "Диалектика идеального" Эвальд Васильевич Ильенков выписал эпиграфом из "Философских тетрадок" следующее ленинское положение: "Мысль о превращении идеального в реальное глубока: очень важна для истории. Но и в личной жизни человека видно, что тут много правды. Против вульгарного материализма" (т. 29, с. 104).

Обращение идеального, адекватного материальному, назад в материальное – это и есть неотъемлемый элемент творчества, творения нового. Творец просто в уме составляет в разных видоизменениях имеющиеся достоверные идеальные отражения материальных объектов и создает новое, если не выходит за рамки законов движения материи, которые "в мире идей" не могут быть ничем, кроме как внешними (в гегелевском смысле, т.е. несамоприсущими миру идей) ограничителями. В этом и есть самосознающее развитие материи.

Мирской, неакадемический (по форме, а не по содержанию) характер идейной борьбы большевизма всегда подчеркивался Лениным в характеристике идейной борьбы как идеологической. Идеология, по определению Энгельса, это ложное сознание, иррациональное частичное воззрение класса, выдающее себя за всеобщность. Отношение главных классовых идейных систем в современности вообще таково:

Буржуазная идеология <I> Пролетарская идеология <II> Научный коммунизм

Мы видим, что в полном соответствии со словами Ленина в "Что делать?" (1902) есть только идеология буржуазная и идеология социалистическая и никакая третья не выработана и не может быть выработана вообще, и тем более в классовом обществе. Вся политическая коллизия, законы которой можно видоизменить идейными методами, сосредоточена в сцепке I. То, что происходит в сцепке II, не является столь актуальной и всемирной коллизией. Скорбный факт, что коллизия II сцепки не то что не обсуждается, даже не осознается, сыграл свою роль в политическом крахе коммунистического движения в СССР. Характер этой коллизии стоит пояснить читателю в общих чертах.

Для того чтобы стачка дала устойчивый результат, нужно политическое сознание пролетариата. Для того чтобы политическая революция обратилась в социальную, нужно руководство пролетарской партии нового типа. Но лишь в идейной борьбе хорошее знание и последовательное применение науки о мышлении самой по себе уже является достаточной гарантией выхода не просто за пределы буржуазной идеологии, но вообще за пределы любых идеологий. И именно такой выход был впервые осуществлен в "Святом семействе" и "Немецкой идеологии". Все было бы хорошо, если бы создание научного коммунизма избавляло нас от необходимости считаться с различными идеологиями, но идейная критика идеологий для Маркса и Энгельса не означает, как у Бауэра, одновременного материального краха критикуемых явлений. Хотя научный коммунизм и является теорией освобождения пролетариата, он не может быть воззрением классового общества, поскольку отсутствие должного уровня культуры во всем обществе прямо связано с наличием классов. С уничтожением классов научный коммунизм приобретает характер всеобщего воззрения, но до него он вынужден сосуществовать с пролетарской идеологией.

Воззрения пролетарской идеологии являются классовыми воззрениями пролетариата, но такими, которые принимают форму воззрений противостоящего класса – буржуазии. Пролетарская идеология так же ненаучна, как и буржуазная, но она прогрессивна, поскольку: а) облегчает установление новых более экономически и человечески продуктивных общественных отношений; б) облегчает усвоение массами научного коммунизма. Теряя свою умозрительную форму и распространяясь на все пространство человеческой деятельности, пролетарская идеология вынуждена терять идеологическую форму под угрозой полной практической несостоятельности воззрений и становиться научным коммунизмом. Достаточно широкий круг авторов видит безусловное отграничение между пролетарской идеологией и научным коммунизмом в концепции всесторонне развитого человека. О том, что создание этой концепции возможно лишь на базе рассмотрения тенденций общества в политической экономии и науке о мышлении, говорить, наверное, излишне. Интересно и то, что эта концепция получает свой завершенный вид у Маркса – первого мыслителя политической экономии и первого политического эконома, знающего науку о мышлении.

Пролетарская идеология – это живое противоречие в том, что она непрерывно принимает рассудочную идеологическую форму, навязываемую буржуазией, которая тут же разбивается научным коммунизмом, имеющим в себе усвоенные достижения Гегеля – рассудочный разум, или разумный рассудок. Пролетарская идеология является не вредной и ложной, а лишь необходимой первой и ограниченной ступенью познания общества наемным работником. Это естественный процесс, и не стоит расценивать его болезненно, раз никакой класс классового общества не может иметь воззрения, обоснованные научным образом. Внутри пролетарской партии конфликт пролетарской идеологии и научного коммунизма решается педагогическим образом. Успехи Ленина в этом вопросе были скромны, однако, сам он никогда не считал, что из рассудочного мышления не следует вырываться. За два года до Великого Октября Ленин штудирует "Науку логики" и "Феноменологию духа" Гегеля; мы получаем подлинное ленинское научное и политическое завещание в четырех синих тетрадках, занимающее большую часть 29 тома. Летом 1922 года врачи запрещают Ленину заниматься узко актуальной и волнительной работой, и он переходит к вечно актуальному. Из 150 запрошенных им изданий, за вычетом журналов и газет, совсем немного книг – несколько томов работ Маркса и Энгельса, а также "Наука Логики" и "Феноменология духа" Гегеля.

Крупные работы, посвященные гегелевскому методу, датированные 1922 годом, у Ленина нам неизвестны. Вероятно, в этот раз Ленин оценивал возможную глубину падения советского научного и политического сообщества. Проходя знакомые главы, Ленин мог задумываться над тем, к чему приведет победа рассудочного мышления над разумом в данном вопросе. Отвечая на вопрос Горького о предмете сожаления, Ленин сразу ответил, что сожалеет о том, что не может перечитать цикл гегелевских работ.

Итак, мы завершили тем, что показали самодостаточность последовательно применяемой науки о мышлении в области идейной борьбы, ведущейся пролетариатом. Можно возражать против самодостаточности тем, что наука о мышлении не имеет собственного развития, а является отражением человеческой деятельности. Это, конечно, так, но на самом деле эта самодостаточность проявляется в том, что категории науки о мышлении являются наиболее мощным инструментом и результатом отражения текущего состояния производительных сил в их динамике. Именно поэтому не будет большой натяжкой, если сказать, что со времен большевизма наука о мышлении имеет огромное политическое значение своей онтогностической проблематикой.

Онтологические вопросы современного материализма были вчерне разработаны еще Марксом и Энгельсом при переворачивании с головы на ноги "Учения о бытии" из "Науки Логики" Г.В.Ф. Гегеля. Специального исследования гносеологических вопросов Марксом или Энгельсом мы не имеем, поскольку на тот момент было достаточно просто переработать познавательные инструменты того же Гегеля. Запрос большевизма на гносеологию является, однако, далеко не случайным, а в высшей степени необходимым, самоприсущим проявлением большевизма. Большевизм первоначально положительно решил вопрос о необходимости политического творчества пролетариата ("Что делать?", 1902 г.), затем проделал то же самое с идейным творчеством и уперся в проблемы науки о мышлении. Особенностью творчества в науке о мышлении является то, что в ней в самосознающее развитие попадает само самосознающее развитие. Проблема теории отражения, которая после Ленина почему-то особенно заботила болгар (например, Тодора Павлова), очевидна. Никакая рассудочная идейная система не могла даже предложить пригодных для этого инструментов.

В 1908 году Ленин собирает материал из "Анти-Дюринга" Ф. Энгельса и некоторых других источников. Теория отражения с трудом, но удается. По крайней мере, основы даны. Лишь позднее, в 1915 году, при знакомстве с работами Гегеля Ленин поймет преимущество самостоятельной переработки материала, который был использован Энгельсом. Тут же следовала самокритическая оценка автора "Философских тетрадок": "Материализм и эмпириокритицизм" – работа слабая. Нужно сразу предостеречь спесивых оппортунистов от возможных выпадов и заявить, что им даже до такой слабости расти и расти на несколько порядков.

Мы рассмотрели, каким образом в большевизме проблемы классовой борьбы пролетариата привели к повышенному вниманию к гносеологическим вопросам. Современная наука о мышлении является неразрывностью логики, гносеологии и онтологии. Политические проблемы, вызывавшие к жизни большевизм, заставили сконцентрироваться на гносеологических вопросах. Именно передовая теория познания позволяет идейным творчеством видоизменить в интересах пролетариата для пролетариата и действиями самого пролетариата проявление политических закономерностей и уже ими видоизменить экономический процесс общества.

Подобно тому как метеорологу присуще острое чувство атмосферного давления и температуры, а капиталисту – чувство стоимости, включаемое по отношению к любому предмету созерцания, у большевиков так же появляется чувство познавательности. Капиталист думает о величине прибыли, извлекаемой из черного ящика, а большевик думает о мере (единстве количества и качества) извлекаемых оттуда же знаний для классовой борьбы пролетариата. В той же мере, в какой за капиталистом стоит деградировавший потребитель или, реже, патологический накопитель, за большевиком стоит всесторонне развитый человек. В какой мере за капиталистом стоят товарно-денежные отношения, за большевиком стоит их прямая противоположность – снятость экономических отношений, поставленных обществом под контроль своего сознания, сознания каждого человека.

У целого частей нет, – отмечал Гегель, – части есть у трупа. В какой мере рассудок и анализ (расчленение) является ключом к капиталистической эпохе, в той же мере рассудочный разум и синтез являются ключом к гуманистическому бесклассовому обществу общей собственности. Большевистское внимание к гносеологии имеет своей предпосылкой необходимость усиления рассудочного разума до появления "у него" способности стать всеобщим мышлением. В реализации этой способности мы также увидим еще один критерий полного уничтожения классового деления общества.

Завершая очерк об отношении большевизма к немецкой мистике, следует осветить также вопрос о том, каким образом можно логически достаточно воспроизвести любое общество. Этот вопрос огромной политической важности требует также выработки соответствующей политики пролетарской демократии, чтобы диктатура пролетариата не потеряла возможность политически полного воспроизведения бесклассового общества общей собственности, которое будет переходом-восхождением от абстрактного (теоретического воспроизведения) к конкретному (т.е. к практике) и пойдет в логически обратном направлении. Если практика идет от преобразования базиса, теория должна идти от изучения надстройки к базису. Заметим, что именно так и был некогда создан научный коммунизм.

Во-первых, следует начисто отвергнуть тот подход, который утверждает, что для логически достаточного воспроизводства в теории любого общества нужно рассмотреть лишь отношения собственности. Нам уже далее не очень важно, полагается ли при этом главным образом собственность на средства производства и полагается ли юридическое или фактическое отражение. Отметим здесь, что юридическое отражение отношений собственности определяет почти всецело лишь те границы, за которыми постулируется и признается экономически неэффективное применение собственности. Как и любое отражение, оно отстало по времени, неточно, да и сами юристы именно поэтому являются "самыми реакционными людьми", по словам Маркса (см. "Критику гегелевской философии права"). На вопрос о возможном наиболее эффективном применении объектов собственности юридические нормы молчат, а значит, они никогда не смогут дать ответ на вопрос большевиков о том, что данные отношения максимально могут дать для очеловечивания всего общества и каждого его члена.

Тем не менее даже в вопросах юридического характера пролетарская демократия устанавливает формальную ликвидацию частной собственности и постулирует этим ее неэффективность, которая должна найти в новом обществе новые подтверждения.

Выяснив, что юридически закрепленные отношения собственности стоят на "негативном рубеже", попробуем найти то, что стоит на позитивном рубеже. На позитивном рубеже очеловечивания общества стоят явления надстройки. Прозрения живущих в любую эпоху могут захватывать своей актуальностью и последующие столетия, но при этом не выходят за пределы выводов, совершаемых на наличном материальном базисе. Мы уже видели, что отдельные идеи Экхарта не устареют до победы пролетарской демократии во всем мире, и она не может быть не мировой победой в условиях существующего мирового рынка и мировой производственной системы. Не надо долго читать работы Мюнцера, чтобы убедиться в том, что некоторые его идеи ждут своего часа уже в современной Германии, что идеи Ленина и Ильенкова, Макаренко и Сухомлинского более плотно покрывают наше будущее, чем свое настоящее, давно прошедшее для нас.

Именно эти идеи, так или иначе, определяли возможный предел экономически эффективной организации общественного производства. Высшие проявления самостоятельности надстройки обычно обращают нас к базису грядущих времен, показывают пути экономически (экологически и гуманистически) эффективной организации общественного производства. Мы еще не видели в Германии отношений общей собственности, желаемых Мюнцером, Вейтлингом, Марксом, Либкнехтом и Люксембург, но знаем, что они тем неизбежнее, что за их установление половину тысячелетия назад начал борьбу Мюнцер. Эти же отношения Маркс безупречно обосновал в политической экономии, показав их жизненность и единственную возможность для грядущей общественной организации, то есть также и высшую экономическую эффективность в экономии людских и природных ресурсов и главнейшего из них – времени, которое можно потратить на всестороннее человеческое развитие.

В развитии производительных сил мы можем увидеть несколько тенденций и даваемых ими критериев. Трудно измеримая степень обобществления проявляется также в экономии природных ресурсов и рабочего времени. На каком-то этапе эта тенденция совпадает с увеличением прибыли, сейчас же расходится с ней, раз оно тормозит экономию ресурсов и действительное обобществление. Та же тенденция экономии рабочего времени постулирует совпадение коммунизма с материалистическим гуманизмом – освобожденное рабочее время может пускаться на развитие человеческой личности. В условиях 5–6 часового рабочего дня у человека не остается ничего, кроме экономической деятельности (которая хоть и необходимость, но не подавляющая, как сейчас) и его самого. Обращая свою деятельность на самого себя, он неизбежно приходит к самоценности человеческого развития и к действительному участию в отношениях общей собственности, раз иначе нельзя получить этого развития. Отношения общей собственности при этом несовместимы с правом вообще. Они, по сути, не рассудочные, а разумные, не формально-юридические, а неформальные. Отношения общей собственности невыразимы в логике булевых величин, они выразимы лишь в неформульной логике противоречий – Логике современного материализма, Логике Маркса и Ленина.

Юридический кодекс есть низшая ступень экономического и человеческого падения общества, его сила не творчески созидательная, ибо ей не нужно право, – сила юридического кодекса подавительная. Статья за каннибализм что-то скажет нам об уровне общественного сознания, но никогда не покажет нам, во что в случае прерывания постепенности развития может превратиться общество. Логически же достаточно воспроизвести общество можно, лишь только если мы воспроизведем его мысли, чувства, технику образования личностей и взаимодействие людей по поводу общих ресурсов.

Мысли общества в сжатом виде выражаются в его категориях. История науки о мышлении – это история категорий. К истории философии – истории мнений всё это уже после Гегеля стало мало относиться, а после Ленина всякая связь истории категорий и истории мнений стала невозможна. Тем не менее номенклатура вполне сознательно не давала проявиться в высшей школе истории категорий, даже в неизбежно извращенном формализмом виде. Будь иначе, было бы любому студенту ясно, что значит набор категорий, навязываемый номенклатурой. Однако это было ясно лишь немногим.

Чувства (а они всегда общественны и "теоретики", по словам Маркса) – это сфера эстетического. О том, какую роль играет эстетическое при создании бесклассового общества, хорошо писал Б.М. Гунько в небольшой, но емкой работе "Взлетит ли птица на одном крыле". Просто изложенное, но в высшей степени научное понимание этой же проблемы дал А.С. Канарский в "Диалектике эстетического процесса". Предлагая читателю самому разобраться в интереснейшей сфере чувств, заметим, что способ чувствования общества задается совсем не только отношениями собственности, хотя они его и существенно видоизменяют.

Воспроизводство личности в обществе – это педагогика. В широком, марксистско-ленинском смысле педагогика – это вообще целесообразная деятельность по преобразованию очеловеченной действительности в противоположность труду, направленному на обесчеловеченную действительность. Воспроизводство личности и его способы – это показатель того, какие формы движения материи общество освоило в своем развитии. Начиная с механического, физического, химического и биологического, общество должно освоить общественное движение. Это самоосвоение и есть начало промышленного производства всесторонне развитых личностей в условиях общей собственности. Так что много об обществе скажет его педагогика в узком смысле.

Взаимодействие членов общества по поводу общих ресурсов – это концентрированное сжатие функционирующей экономики, "politica" политика (а также и "policia" полиция). После ленинских работ комментарии будут уже излишни.

Логически достаточная картина общества включит политику – концентрированный средний уровень экономической деятельности, педагогику – перспективы и возможности очеловечивания общества, эстетику – способы его самочувствования, определяющие скорость его очеловечивания, и науку о мышлении – гнев общества на самого себя, выраженный в его высших мыслительных формах. Это рассмотрение позволит нам не только безошибочно выявить отношения собственности в данности, но и охватить взором бесконечный ряд производных от их состояния.

Подставьте любое общество и проведите его анализ по четырем названным пунктам. После этого мы легко увидим не только настоящее этого общества и его наиболее низменные проявления, но и наиболее возвышенные его проявления, устремленные в будущее и реализующиеся с также обнаруженной скоростью.

Решение вопроса о логически достаточном воспроизводстве любого общества было совсем не отклонением от проводимой темы большевизма. РКП(б) была организацией, которая имела четкую позицию по вопросам науки о мышлении, педагогики, политики и эстетики. В идейной борьбе Ленин отстоял для РСДРП возможность использования передовых достижений науки о мышлении. Это тут же сказалось на большевистской позиции в других названных областях. Не нужно здесь перечислять достижения СССР в сфере эстетически-чувственного – художественного искусства. Не нужно вспоминать Макаренко, Болонского, Сухомлинского, Босенко, Ильенкова, Выготского в педагогике. Политические достижения СССР можно считать в известном смысле однобокими, но даже в таком виде они беспрецедентны и немыслимы для любой из предшествующих эпох, в одной из которых мы как раз и живем.

РСДРП(б) была единственной в человеческой предыстории крупной организацией, имевшей единство в науке о мышлении, эстетике, политике, педагогике. Большевики отличаются от всех остальных партий, безусловно, и только тем, что являются сознательными выразителями проходящего на наших глазах стихийного естественно-исторического общественного процесса. Именно в этом смысле и можно рассматривать линию по возможности наиболее полного осознания текущих общественных процессов от Экхарта и Гуса, через Мюнцера и Спинозу, Гёте и Канта, Гегеля и Фейербаха к Марксу и Энгельсу и далее к Ленину и Ильенкову до последовательного большевизма.

Партийность философии, по Ленину, очень простой (по относящимся к другому случаю словам рабочего Павлова, «простой как правда») принцип. Есть партия наиболее очеловеченного класса, занимающего необходимое место в общественном производстве, партия адекватно материальному миру мыслящая, а есть препятствующая такому мышлению партия, явно или скрыто поддерживающая паразитические общественные группы. Большевики, как сознательные выразители свершающегося движения, никогда не могут оказаться в последней партии. А для этого надо много и вдумчиво работать над изучением оставленного нам наследия мысли. За работу!

 

Дмитро ЗАРОБИТЧАНИН

 

Использованная (она же рекомендуемая) литература:

1.      Майстер Экхарт (см. примечание 1), "Духовные проповеди и наставления".

2.      Томас Мюнцер, "Пражское воззвание".

3.      Карл Маркс, "Тезисы о Фейербахе", "Капитал".

4.      Людвиг Фейербах, "Сущность христианства".

5.      Георг Вильгельм Фридрих Гегель, "Наука логики", "Феноменология духа".

6.      Владимир Ильич Ленин, "Что делать?", "Философские тетрадки" в составе т. 29 ПСС 5-го издания (конспекты работ Гегеля и Фейербаха), "Две тактики социал-демократии в демократической революции".

7.      Валерий Алексеевич Босенко, "Всеобщая теория развития", "Воспитать воспитателя".

8.      Эвальд Васильевич Ильенков, "Диалектика идеального", "Об идолах и идеалах".

9.      Анатолий Станиславович Канарский, "Диалектика эстетического процесса".

10.  Борис Михайлович Гунько, "Взлетит ли птица на одном крыле?".