Главная       Дисклуб    Наверх

 

        

Горькая старость Леха Валенсы

 

Время до обидного быстротечно. Тем, кто моложе, нелишне напомнить: Лех Валенса, будучи рабочим-электриком Гданьской судоверфи имени Ленина, – чем не ирония судьбы! – разрушил, став вожаком легендарного независимого профсоюза «Солидарность», коммунистический режим в Польше, да и, в сущности, во всей Восточной Европе, отголоски чего (и какие!) ощущаются сегодня, в том числе и у нас. По заслугам был и почет Валенсе: после папы римского Иоанна Павла II он – самый известный на свете поляк, лауреат Нобелевской премии мира, президент Польши…

Но судьба-кручина уготовила ему, легенде Европы и, без преувеличения, мира, беспощадную драму. Сначала ее описала супруга Леха Данута, прокуроры Института национальной памяти, биографы. Теперь ее пишут дети Валенсы: их у него восемь – четыре сына и столько же дочек. А сам Валенса ездит в 74 года по стране, чтобы мобилизовать оппозицию и защититься от наговоров о своем якобы сотрудничестве со спецслужбами социалистической Польши. Такова вот его старость.

В Институт национальной памяти «отец польского народа» явился с двумя телохранителями, но без советников, которые могли бы существенно опровергнуть выдвигаемые ему обвинения. Сел в первом ряду и стал ждать институтского доклада под названием «Лидер «Солидарности» – лауреат Нобелевской премии – «Болек» (такой был псевдоним) – президент. Кем же является на самом деле Лех Валенса?». Но докладчик не стал выступать – в связи со смертью сына Валенсы Пшемыслава, как бы поучая бывшего президента Польши, как отец должен переживать скорбь.

Однако Валенса все-таки взял голос, не скрывая, как многого это стоит ему. А в недоброжелательном зале – язвительные усмешки и комментарии. Но надо знать Валенсу, он убеждал: «Я всегда всё делал сам, никогда не просил о помощи. Важнейшие политические игры проводил сам – во времена и «Солидарности», и президентства».

И это подтверждают все, кто с ним работал. Бывший секретарь Валенсы, а ныне сенатор Славомир Рыбицкий пояснил: «Вокруг шефа было много людей, но важнейшие решения он действительно принимал единолично».

 

Молчание иерархов

Сын Валенсы – Ярослав, депутат Европарламента, признал, что его отец настойчивый, упертый. Однако он считает ситуацию, которая сложилась вокруг него, абсурдной: человек с такими заслугами не должен сам защищаться. «Мой отец, – говорит Ярослав, – обязан хранить молчание, а голос в его защиту должны подать прежде всего иерархи церкви, но этот важный игрок либо молчит, либо вторит наговорам».

Для Валенсы, человека глубоко верующего, это большой удар. На лацкане его пиджака ежедневно, в течение 37 лет, Матерь Божья Ченстоховская. Подаренный и освященный знаменитым примасом Польши кардиналом Юзефом Вышинским, этот значок как награда за годы борьбы в ПНР. Валенса всегда старался, чтобы в переговорах власти с оппозицией непременно участвовала римско-католическая церковь. Но – увы.

Данута, супруга Валенсы, на этот счет высказалась публично и остро. «И доигралась», – резюмирует Лех. Офицеры, охраняющие семью, получили приказ не сопровождать жену. «Награда будет, может быть, там», – говорит Валенса, указывая пальцем на небо. О нынешней политической деятельности церкви предпочитает не распространяться, замечая лишь: «За веру я отдал бы жизнь, за иерархов-политиков – нет». Убеждает, что такую ситуацию предвидел, и поэтому, когда отдавал в монастырь на Ясной Горе (Ченстохова) все свои памятные вещи, письменно попросил священнослужителей дать расписку об их приемке. Сам привез Нобелевскую медаль, ручку, которой подписал знаменитые августовские соглашения с властью, многочисленные ордена и подарки от коронованных особ, а также от глав и шефов государств, сотни снимков и фильмов на кассетах. Сейчас бы он забрал всё это из-за того, что они хранятся не должным образом. Однако поехать в Ченстохову не удалось. Были там сын Ярослав и шеф Европейского центра солидарности. Хотели записать с кассет VHS на иные носители сотни фильмов со времен президентства Валенсы, но им не разрешили сделать это. Видимо, всё пропало, ибо пластиковые кассеты живут только десять лет. В монастыре выставлена лишь часть экспонатов Валенсы. Остальное – в хранилищах. Экспозиция Леха представлена в монастыре явно скромно, зато там много памятных вещей, связанных с катастрофой президентского лайнера под Смоленском.

 

Соратники помалкивают,

а «Солидарность» стала пристройкой партии Качиньских

По мнению сына Ярослава, политики оппозиции и авторитеты по вопросам обвинений Леха Валенсы выступают редко и неохотно. Например, сенатор Богдан Клих мог бы сказать, что по материалам, найденным в доме бывшего министра внутренних дел Чеслава Кищака, нельзя оценивать историческую роль национального лидера, каким является Валенса. Есть много и других фамилий, но те люди словно воды в рот набрали. Впрочем, к счастью, есть и исключения. Самой важной личностью в небольшом штабе Европейского центра солидарности является легендарная Джоанна Мушковская-Пенсон, профессор. Многие годы она была личным врачом и переводчицей Валенсы. Это живая история Польши: была солдатом, узницей Равенсбрюка, активистской «Солидарности». Во время военного положения подверглась аресту, но была освобождена в результате всепольского протеста. После ухода на пенсию в начале девяностых уехала к дочери в Глазго. Вернулась в Польшу к Леху Валенсе в 2006 году. Как волонтер начала работать в Гданьском бюро Валенсы. Сейчас ей 95 лет. Есть еще фонд института Леха Валенсы. Он должен был работать как тыл бывшего президента. Но власти организовали аудиторскую проверку, которая вынесла вердикт: фонд должен вернуть грант в размере 700 тысяч злотых. Можно было бы назвать фамилии известных политиков, которые могли бы защитить Валенсу. Но они почему-то хранят молчание. Валенса имел немало соратников, но приятелей среди них, в сущности, нет. «Это, – пояснил бывший его помощник Славомир Рыбицкий, – вопрос характера. Лех рожден скорее для борьбы, чем для созидания. Думаю, что скоро мы увидим его в акции». Валенса не случайно ездит по Польше, не скрывает, что хочет быть во главе координированного оппозиционного фронта. Но в состоянии ли он, в том числе и физически, вести массы к в бой? «Отец, – отмечает сын Ярослав, – неделями сидит в доме и не выходит из Интернета. Оживает только тогда, когда что-то происходит – встречи, акции, столкновения. Думаю, что он справится».

На вопрос, с кем пойдет в бой, нет простого ответа. Казалось бы, можно положиться в первую очередь на «Солидарность». Но – увы. Нет былого профсоюза. Продолжаются баталии о знаменитом логотипе (согбенные люди, идущие под польским флагом). Он стал двигателем торговли водкой, сигаретами, другими товарами. Дело дошло до судов. Удалось зарегистрировать этот логотип в Управлении гармонизации в рамках внутреннего рынка Евросоюза, теперь он должен охраняться всеми странами ЕС.

Прежде каждое серьезное образование правых сил находило в «Солидарности» опору. Однако самые сильные связи с ней были у партии Качиньских. Сегодня на предприятиях профсоюз не так, как прежде, необходим, поэтому «Солидарность» еще больше ударилась в политику. Лидер нынешнего профобъединения Януш Снядек даже говорит, что сейчас ЗиС является современной версией той давней «Солидарности». Ну, а кто не с партией Качиньских, тот руки прочь от значка «Солидарности». Тем самым забыто постановление, подписанное в восьмидесятые годы Валенсой, Куронем, Михником, Борусевичем и другими деятелями, о том, что знак независимого профсоюза «Солидарность» – это национальное наследство, стало быть, оно должно принадлежать миллионам поляков, а не только 700 тысячам членов новой «Солидарности», которая стала пристройкой партии «Закон и справедливость». Выходит, что и тут неформальный лидер Польши Ярослав Качиньский преуспел? Да еще как – по полной программе! Логотип «Солидарности» – это символ, который некогда объединял поляков, сегодня он их делит, разобщает. Вот и получилось, что соратников у Валенсы – горстка. Остается только семья. Не зря Лех шутил, что имеет столько детей для того, чтобы было много генералов.

 

«Генералы» Валенсы

Не исключено, что Мария Виктория, предпоследняя дочь Валенсы, вернется работать к отцу. В планах – создание второго бюро экс-президента в Варшаве. Марии Виктории 35 лет. Участвовала в «Танцах со звездами», причем успешно: папарацци установили повышенную цену за свои фото. Говорят, что дочь хочет отблагодарить отца за то, что он выплатил четверть миллиона долгов, когда открытый ею магазин обанкротился.

Другая дочь, Марыся, уже работала на отца. Должность приняла от Ярослава, когда тот начал делать политическую карьеру. «Тогда, – вспоминает Ярослав, – я просил Пшемысла сменить меня, но он не захотел, сказав, что не желает быть после всего произошедшего с ним публичной личностью». Речь шла о ДТП, которое он совершил под влиянием алкоголя. Ярослав считает, что Пшемыслав стал жертвой публичной деятельности своего отца. «Меня, – пояснил он, – спасло то, что восемь лет рос в Америке. Если бы не это, то моя жизнь сложилась бы подобным образом».

Спасся также Богдан (47 лет) – первенец в семье. Сейчас работает в Агентстве внутренней безопасности. Женился рано, в 20 лет. Хотел убежать из дома, который был похож больше на бюро. Брак распался. Осталась Вероника – первая внучка Дануты и Леха. Сейчас у Богдана вторая жена, есть сын. Вроде бы счастливая семья, однако она поддерживает с родителями не слишком тесные отношения.

Славомир, на два года младше, чем Богдан, уже не один год безработный. Имеет проблемы с алкоголем и депрессией, о чем часто рассказывает желтая пресса. Зависимым от алкоголя был и Пшемыслав. Кроме того, у него был диабет, который он не хотел лечить, так как не был заинтересован в продолжении жизни. И финал случился – нашли его мертвым в квартире. Валенса, будучи в Институте национальной памяти, заявил, что сын укоротил себе жизнь, так как не выдержал нападок на отца со стороны сотрудников (прокуроров) этого института, ставшего конторой политического сыска. Пшемыслав был любимым сыном Леха Валенсы и очень похожим на него. Ярослав говорит об этом без всякой зависти, ибо он – любимый сын Дануты. Она, как львица, билась с мужем, чтобы тот отпустил Ярослава в Америку. Теперь Лех наиболее горд за Ярослава, горд тем, что тот получил хорошее образование, знает несколько языков, а главное – сделал политическую карьеру (был сначала депутатом сейма, а затем перебрался в Европарламент).

Ярослав – единственный, кому фамилия отца помогла. Старт в Европейский парламент сначала не удался. Попробовал, представляя правящую партию «Гражданская платформа», пройти в польский сейм – и победил. Потом повторил то же самое на выборах в Европарламент. Сейчас планирует поучаствовать в выборах президента Гданьска. Без поддержки отца тут, конечно, не обходится.

Другим детям знаменитая фамилия в общем не помогает. Магда – самая старшая дочь (сначала родились четыре сына, затем регулярно, как по часам, через каждые два года, четыре дочери) по воле родителей должна была стать монахиней, но Бог наделили ее талантом балерины. Однако она повредила ногу и, несмотря на полное выздоровление, в балет уже не вернулась. Изучала теологию. Сейчас работает в своей балетной школе. Отвергла предложения Анджея Вайды сыграть в фильме, ибо не хотела быть там только как дочь Валенсы.

Анна родилась после Магды. Уравновешенная, вежливая. Согласилась перейти после Марыси в бюро отца, чтобы помогать Валенсе и заодно следить за тем, чтобы он не переутомлялся. Но материнские заботы о ребенке заставили переложить эту работу на мужа Адама.

Самая младшая, Бригида, после техникума окружающей среды работала в Гданьском музее, затем окончила университет по специальности «культуроведение». И хотя была крещена легендарным ксендзом Хенриком Янковским, отошла от католической веры. Ее муж на два года младше (венчания в церкви не было, а на гражданском браке впервые отсутствовал Валенса – видать, из-за принципа), он симпатизирует Движению Януша Паликота (придерживается социально-либеральной идеологии. – Прим. ред.). Сама Бригида – феминистка. В последнее время она сблизилась с матерью.

Данута после успеха своей книги «Мечты и тайны» пережила настоящую трансформацию. Книга помогла ей осознать, что она существует просто как человек, а не только как жена и мать. В интервью журналу «Viry» призналась, что часто дискутирует с младшей дочерью Бригидой и многому учится у нее. «Благодаря ей, – пояснила Данута, – я начала иначе рассматривать некоторые проблемы, не только в черно-белых категориях».

Автобиография Дануты была продана в количестве 300 тысяч экземпляров. Польки высоко оценили ее попытки вырваться из патриархального и консервативного диктата мужа, ибо такое супружество, как она описала в книге, было польской нормой: супруга на кухне, при детях, а он, Лех, занят важнейшими делами. Валенса не простил Дануту за ее книгу, но попробовал понять ее. «Может, она, – рассуждает Лех, – и права, однако я стар, чтобы меняться, и поэтому наше супружество уже не будет таким, как было раньше». А было оно, по его мнению, идеальным. «Оказывается, таким оно было для меня, – уточняет он, – но не для Дануты. Только почему она ничего не говорила об этом?»

Первоначально казалось, что супружество не выдержит испытания. Затем Лех публично признался, что всегда любил и сейчас любит Дануту. Те, кто знает эту семью, считают, что Валенса понял, что может потерять супругу. Но вместе с тем Лех, по их мнению, не может смириться с тем, что ее книга добилась большего успеха, чем его автобиография.

Дети восприняли публикацию воспоминаний Дануты положительно. Для них это повесть о том, сколько их отец должен был посвящать борьбе за свободу Польши и сколько – семье, жене. Близкие к Валенсам полагают, что последние события лишь упрочили семью, которая всегда была как сжатый кулак. Сначала беспардонная атака на Валенсу, потом трагедия с сыном. Однако Лех, кажется, недооценивает всё случившееся, говорит: «Семья, как всегда, на своем месте».

К какому же выводу можно прийти? Самый известный в мире поляк сегодня атакован польским государством и средствами массовой информации, причем еще более ожесточенно, чем во время военного положения 1981 года. Его оскорбляют, высмеивают, третируют даже мелкие деятели правящей партии (Ярослава Качиньского).

Как говорит один из последних оставшихся приятелей Валенсы, Лех настойчив, у него тяжелый характер, ну и поэтому он, собственно, и был великим в самые трудные годы Польши. Однако Польша сделала и делает ему кривду, какую он никогда и ничем не заслужил.

 

Анатомия времени презрения

Почему же история бывает несправедливой, а люди испытывают радость, когда уничтожают других? Ответить на этот вопрос попробовал по просьбе авторитетного еженедельника «Политика» известный историк Кароль Модзелевский. Тут самый раз оттенить: он – интересная личность. Родился в Москве. Родной отец был репрессирован НКВД. Мать (переводчица) сошлась с польским коммунистом Зигмундом Модзелевским, который стал в 1946 году министром иностранных дел Польши. Кароль, усыновленный им, был одним из первых диссидентов ПНР. Его неоднократно судили, не раз отбывал заключение. Во время военного положения подвергся интернированию. Являлся одним из основателей и ведущих идеологов «Солидарности». Автор названия этого независимого профсоюза. Выступал за постепенное завоевание им доминирующих позиций в обществе. В 1989–1991 годы был сенатором. Член Польской академии наук. Профессор Модзелевский пользуется высоким авторитетом в международном сообществе историков и социологов. Короче говоря, «Политика» знала, к кому обратиться за разъяснениями.

Сначала Кароль Модзелевский доходчиво рассказал, кем же был Лех Валенса. Оказалось, крестьянско-рабочим руководителем великой плебейской революции. То есть «Солидарность» была институанальной формой. А сущностью было сбрасывание скорлупы конформизма миллионами людей, которые вдруг осознали, что они сами могут решать свои дела, включая свою жизнь, жизнь предприятия, страны. Во времена Лехослава Гоздзика, народного трибуна октября 1956 года, аппаратчики говорили о польском рабочем классе так: он, дескать, стоит одной ногой в загоне (для скота). В сущности, и не было какого-либо пролетариата. Были крестьяне, переехавшие в города и работавшие на заводах и фабриках. Валенса был выходцем из бедной крестьянской семьи. Рабочие, чья нога осталась в загоне, безошибочно узнали в нем своего. Они понимали его без слов. А интеллигенция понимала его через интеллектуалов-советников – Мазовецкого, Геремека, Куроня и других. Валенса внес в это движение дух плебейского бунта, а советники – рассудок, чтобы бунт не привел к несчастью. Валенса умел это склеить. Благодаря этому конфликт не стал слишком горячим, который могло бы остудить только советское вмешательство.

В общем, в течение нескольких месяцев 1980 и 1981 годов в Польше ощущали настоящую свободу. Крестьянско-плебейские массы обожали тогда Валенсу, а сейчас они голосуют за партию «Закон и справедливость» и в своем большинстве с радостью наблюдают, как люди Ярослава Качиньского топят былого вожака «Солидарности» в выгребной яме. И это не только крестьянско-плебейский недуг: журналисты охотно участвуют в данной кампании. И историки тоже.

Времена восьмидесятых годов – это был мир Валенсы, который за ним пошел и вынес его на небывалую высоту. Той ситуации сегодня нет. Нет той среды. Рабочего класса тоже нет, «Солидарности» тоже нет. Той «Солидарности» уже не было в 1989 году, она была уничтожена в первые дни военного положения. В восьмидесятые годы поляки делали вид, что «Солидарность» еще существует, и, чтобы поднимать свой дух, повторяли: «Пусть живет «Солидарность». То была польская мистификация перед властью и миром.

Но потом были события во Вроцлаве, Варшаве. Когда ЗОМО (моторизованные отряды гражданской милиции) штурмовали заводы, люди повели себя рационально, не стали идти под пули. Но остались с чувством, что капитулировали перед лицом военного насилия. Это было болезненное знание о себе. Люди были как бы посередине трещины, ибо помнили о небывалом чувстве суверенности, которое испытывали в течение 17 месяцев. О таком чувстве тоскуют всю жизнь, но не обретают его.

Тот миф был прикрытием трансформации (перехода от социализма к капитализму). Трансформация ударила по людям, которые были солью «Солидарности», но дело до бунта не дошло, так как за этими переменами стояли деятели того мифа. Когда люди почувствовали, что они снова проиграли, начали искать тех, кто украл у них победу. Словом, военное положение убило «Солидарность», а трансформация – ее миф. И поэтому участников «Круглого стола» 1989 года (переговоров между властями Польской Народной Республики и оппозиционным профсоюзом «Солидарность». – Прим. ред.), Валенсу ненавидят, как и Ярузельского, и с удовлетворением смотрят, как партия «Закон и справедливость» пинает Валенсу, который является символом трансформации. Самая железная часть электората «ЗиС», которая считала и сейчас чувствует, что Валенса их предал, ждет доводы, подтверждения того, что он всегда был изменником, так как это помогло бы выяснить, почему он предал свой класс в 1989 году.

И в этом что-то есть. Достаточно посмотреть на статистику. В последние годы ПНР показатель занятости составлял 80 процентов, сейчас – 53 процента. Правда, цифры не говорят о том, что тогда часть занятости была симулирована, а сегодня часть работает «начерно», больше людей стало учиться. Но очевидно и то, что часть людей существенно потеряла и оказалась в крепком общественном коллапсе. Эта травма деградации наследуется уже двумя поколениями. Ощущается чувство кривды. Она по большей части идет на счет Валенсы. После той августовской революции скоро минет 37 лет. Детей и внуков героев тех событий объединяет с отцами чувство кривды, а не память великих совместных переживаний. «Политика» делает вывод: поэтому-то и многие радуются, когда Валенсу оскорбляют. Кроме небольших групп интеллигентов, его никто не выручает.

Модзелевский не согласился, что доминирует только радость. Говорить скорее необходимо о том, что Валенса – это жертвенный козел. А фактически ничего нового не появилось. А если и появилось, то непонятно что. Ведь неизвестно, является ли настоящей его подпись под обязательством о сотрудничестве с госбезопасностью и Валенса ли доносил. А может, это продукт отдела госбезопасности? Не случайно же, что ряд сотрудников этого отдела получили повышение по службе. Прокуроры из Института национальной памяти предстают «людьми с горячими сердцами в груди исследователей».

Впрочем, всё это мелочи, которые ничего не говорят о роли Валенсы в истории. Не о мелочах нужно вести разговор, а о простецком убеждении, что каждый, кто подписал что-либо, является свиньей. Это многим людям улучшает самочувствие, а для некоторых может быть даже источником радости, ибо им мило смотреть на ближнего, оказавшегося в дерьме, особенно если есть сомнения относительно собственной позиции. А у многих есть такие сомнения. Поэтому не требуется великих новостей, достаточно иначе поставить запятую, по-новому захлебнуться глотком свежего дуновения из клоаки госбезопасности.

Ряд изданий намекнул на то, что Ярослав Качиньский хотел бы поставить на исторический цоколь своего брата Леха. Кароль Модзелевский сомневается, хотел ли этого Лех Качиньский. «Я сам был на общем собрании Польской академии наук, посвященном 30-й годовщине круглого стола, и слышал, как Лех Качиньский, выступая, говорил, что Валенса был в восьмидесятые годы «некоронованным президентом польского народа». Претензии он имел только ко времени, когда Валенса был президентом. Иными словами, Качиньский поступал мудро, ибо предвидел (а сегодня это видно еще лучше), что, невзирая на то, что сделают Ярослав Качиньский и его соратники, Валенса всё равно останется на цоколе. «Политика» напомнила: Валенса сейчас пенсионер. Летает во Флориду, Венесуэлу или Дубай. Временами завернет в Гданьск. Политически он, скорее всего, не многое значит. Зачем же его еще преследуют? Ответ Модзелевского был лаконичным: «Такова, видимо, человеческая натура».

Далее, кажется, проще перейти на диалог, он тоже дает массу любопытных нюансов.

«Политика»: При входе в вашу кухню на стене висит рисунок «Простолюдин сикает в молоко». Зачем же мы сикаем в валенсовское молоко?

Модзелевский: На мой взгляд, лучше спросить «почему?». Так вот, когда везли Робеспьера на эшафот, народ радовался, как и прежде, одинаково, когда везли аристократов. Есть такая склонность, которая зачастую повторяется в коллективном поведении. Причем в разных культурах.

«Политика»: То есть Валенса на это обречен? Ведь мы соглашаемся с тем, что он когда-то что-то подписал.

Модзелевский: Ни для кого из нас сегодня это не должно иметь значения. Однако после люстрационного сумасшествия каждая глупая подпись приобрела огромный вес. Достаточно было даже разговора с дежурным офицером в паспортном бюро.

«Политика»: А если бы оказалось, что Ярослав Качиньский что-то подписал? Ведь мы не знаем, что еще находится в папках бывшего министра Чеслава Кищака. А вдруг там идет речь о Ярославе Качиньском? Был бы это его конец?

Модзелевский: Нет. Люстрационное сумасшествие касается не каждого. Это начинало бы иметь значение, когда он политически израсходовался бы, когда разочаровал бы своих избирателей.

«Политика»: Значит, люстрация – это польская версия эшафота для руководителей, которые разочаровали народ?

Модзелевский: Какую-то часть народа. Но можно ли удивляться, если бы Валенса подписал что-то в 1970 году? Ведь он жил в конформистской среде простых людей. Видел, как на улицах стреляли по людям. Видел трупы. Знал, что убитых хоронили тайно – ночью, в полиэтиленовых мешках. Знал и то, что какие-то права, будто бы ему положенные, – это всего фикция, и что там, в госбезопасности, с ним могут сделать что угодно, в том числе и вынести в мешке. А он имел жену, детей, хотел жить. Только полный психопат не боялся бы тогда. Если он подписал в такой ситуации что-то, то что из этого? Сегодня для впечатлительного интеллигента подпись имеет какое-то значение. А тогда для молодого Валенсы подпись была чем-то абсолютно иным. При этом Валенса находился в госбезопасности незаконно, он не был ни свидетелем, ни обвиняемым. В общем, если бы он и подписал бумагу о сотрудничестве, этому я не удивился бы. Для меня гораздо худшим было его президентство, ибо оно склонялось в сторону принятия авторитарных решений.

«Политика»: Может, Валенса имел такое прошлое и поэтому боялся, что оно раскроется?

Модзелевский: Не верю. Валенса попросту любит твердую власть. Искренне считал, что он самый умный и поэтому все должны слушать его. Это обещало авторитарные решения, принимаемые президентом – сторонником парадиктаторской системы.

«Политика»: Вся эта история поначалу лишила Валенсу политического влияния, а сегодня налицо и то, что многие, в том числе и президент Анджей Дуда, радуются, наблюдая, как Валенсу терзают. В чем тут дело?

Модзелевский: Речь идет не о тех людях, дело в общественном психозе. Это постоянно возвращается в истории. Однако историки в отношении этого беспомощны...

 

***

Между тем автору этих строк, работавшему в Польше заведующим отделением ТАСС в 1979–1986 годы, небезразлична судьба Валенсы. Из всех советских журналистов, аккредитованных в Варшаве, он только тассовцам разрешил освещать работу съездов, другие мероприятия «Солидарности». Информация, полученная из первоисточников и передаваемая нами в Москву, тогда многое значила.

Мне неоднократно доводилось брать интервью у Леха Валенсы, и по случаю его юбилеев, и по текущим событиям, в том числе и по телефону из Москвы. И он никогда не ответил отказом.

С трудом дозвонился в Гданьск, передал Валенсе глубокие соболезнования по поводу кончины сына Пшемыслава. Пожелал здравия, сто лет жизни и еще три дня.

– А зачем три дня?

– Чтобы думали, как жить дальше.

– Если только не в этой жизни...

– Мудрые люди признают, что жизнь и проклята, и неисправима. Равно как и природа человека. Но мы не первые и не последние испытываем это.

– Спасибо, – по-русски после некоторого раздумья сказал Валенса, не знающий, кстати, русского языка.

 

Анатолий Петрович Шаповалов,

журналист-международник