Главная       Дисклуб     Наверх  

 

Дневник деревенского попа

 

В известном смысле, условно конечно, могу назвать себя сельским священником. Да, здесь, в деревне З., в одной из областей подмосковного региона, официально я не имею прихода, но, с другой стороны, вот уже десять лет каждый месяц с группой прихожан я приезжаю сюда. Глуше деревни не найти – несколько сот километров от Москвы, среди лесов и бездорожья. Здесь чистый воздух и абсолютная тишина, если не считать эпизодически раздающихся пьяных воплей немногих оставшихся местных жителей. О каждой поездке по возвращении в Москву я с исчерпывающей полнотой рассказываю за общинной трапезой. Всё это записывается на магнитофон и переводится на бумагу. Примерно одна двухсотая объема этого материала вошла фрагментами в некоторые мои статьи, остальное пухлыми томами пылится на полке – «для летописи». Разрушающиеся храмы, заросшие поля, спивающиеся остатки местных жителей. «У нас в половине домов продают паленую водку, а в другой половине ее потребляют», – услышал я в этот приезд в одной деревне.

Всё у врагов видимых и невидимых шло по плану: остатки хрупкой цивилизации неотвратимо погружались в пучину небытия. И вдруг десант энтузиастов из столицы, горящих желанием «переломить негативные тенденции», помочь наладить житье-бытье, поставить его на прочные рельсы «по заветам Святой Руси». Много ли сделано за десять лет? Кратко не скажешь. Вот в этот приезд в деревне В. освятили очередной поклонный крест на месте разрушенной часовни в честь святой Параскевы Пятницы. Крест был до нас установлен поздним вечером накануне – установили на запад, хотя использовали компас. Хотели пройти с молебным пением по деревне (был престольный праздник), но помощники не взяли текст канона. С прекрасным образом святой прошли только с пением величания ей. Не раз бывало, что, впервые приезжая в какую-либо деревню, жители которой несколько десятилетий существовали в полном отрыве от Церкви, мы встречались с ветхими стариком или старушкой, которые еще помнили действующий храм или часовню. Они как будто ждали, смерть их не отпускала до тех пор, пока к ним, изнемогшим от бремени лет и трудов, не приехала смена. Так было и на сей раз: среди горстки местных был приехавший из соседнего района восьмидесятичетырехлетний старик – сын старосты деревенской часовни.

Вечером освящали дом старосты храма в соседнем селе. Здесь у нас всё шло по плану – «не спеша, но основательно». Всё делалось по нашей методике: уборка вокруг и внутри, покраска решеток и остатков входных дверей, мытье фрагментов пола. Первые лампадки, иконы и букеты цветов. На первый ярус колокольни были подняты пустые газовые баллоны (выше не получилось из-за отсутствия лестницы). Проведен свет, устроен первый алтарь (храм был трехпрестольным), совершена первая Литургия. На носу зима, будет время собраться с мыслями, набраться сил и после Пасхи вновь «навалиться». Староста горестным жестом показывает нам покосившийся портик входа в летнюю часть храма, который поддерживают четыре массивные колонны: «Вот уже месяц, как повело, того гляди, что рухнет. Как бы кого не зашибло. Ни до кого не можем ни дозвониться, ни достучаться». Я: «А как же местные власти? Это же памятник, это же наша история, святыня, наконец!» – «Ну что вы, какие власти?! Им до школ, медпунктов, библиотек нет дела, а вы про храм». Внутри храм порадовал чистотой и нарядным иконостасом. Жаль, только дыры в крыше до конца не доделали. «Говорили мне: не отдавай сразу рабочим деньги, запьют, а я проявила слабину, расплатилась, и они запили, – сетует староста. – Батюшка, не ставьте бутылку с вином на подоконник в алтаре – разобьют стекло и утащат». Посмотрев на хилый замок на дверях храма, я, поколебавшись, забрал всю утварь, положил подальше напрестольное Евангелие – не ровен час взломают двери и утащат.

Обед. Беседуем, разбираемся с трапезником насчет того, что если даже он один, то никого ждать не должен, а в установленное время нужно садиться есть, не нарушать режим. Бесшумно входит молодой человек в камуфляже. Жестом показываю соседке – иди, мол, навстречу. Человек в камуфляже, покачиваясь, говорит: «Мне батюшку. Мы привезли на кладбище Н. Надо ей грехи отпустить. Где Кирилл?» Один из участников трапезы: «Уехал за границу». (Как раз в это время Патриарх собрался ехать в Сербию.) «Но вы можете грехи отпустить?» –  обращается он ко мне. «Нет не могу». – «Почему?» «Я приезжий, на отдыхе нахожусь, а хозяин здесь отец С., к нему надо обращаться». Ничего не поняв, молодой человек продолжает «пьяный полив», настаивая на своем. Я: «Как я могу отпустить грехи умершей, не зная ее, кто она, была ли верующей, крещена ли, была ли хоть раз на исповеди и причастии, от чего умерла, наконец. (Как раз накануне, в аккурат в день полиции, в полицейском участке райцентра повесилась пьяная женщина 34 лет. На следующий день выяснилось, что это была именно она.) Так ничего и не поняв, молодой человек ушел восвояси. Думаете, на этом всё закончилось? Как бы не так! Посочувствуйте судьбе сельского священника. Я разное слышал – как били стекла священнику, отказавшемуся отпевать самоубийцу. Это в городе есть варианты – не получилось в одном храме, идут в другой. А тут ты один на 25 километров в округе. Рвутся в дом священника и днем и ночью: батя, давай выпьем; батя, займи денег; батя, давай поговорим, отпусти грехи и т.п. Вполне вероятно, что, вернувшись на кладбище, на вопрос «где поп?» молодой человек мог сказать примерно следующее: а) он сказал, что отдыхает и сейчас не может; б) он выпивает с гостями (мог принять бутылку с маслом за бутылку белого вина; в) не захотел, потому что почувствовал, что мало дадим, и т.д. и т.п. Вот уровень «последних могикан» в глубинке. Обращаются к священнику лишь только в самом крайнем случае. Намекают, что не надо долго напрягать – пять-десять минут, не более. В случае с умершим, который, может, ни разу и «носа не показал» в церковь, по их разумению, священник обязан совершить над ним некий магический обряд «отпущения грехов», а для полноты надо бы еще и помянуть: выпить с ними стакан бормотухи.

…Иду по деревенской дорожке поздней осенью в поздний час. На всю деревню, в которой осталось 10 человек, болтается, поскрипывая, фонарь – он здесь единственный. Небо черное, ни звезды. Темень беспроглядная. Недавно рассказывали, что видели трех волков, а потом еще и огромного дикого кабана на тоненьких ножках. Издали эхом раздается шум от денно-нощно варварски вырубаемого леса. Едва журчит ручей – он становится мелким, так как бобры настроили в нем своих крепостей. Слева – руины деревянного Никольского храма. За 10 лет мы восстановили 1/5 его объема (алтарь и притвор). Далее кладбище. На нем покоится монахиня – насельница Спасской обители, находящейся в соседней деревне. Она местная уроженка, умерла в 50-е годы. На кладбище покоятся два «божьих одуванчика» – старушки, ставшие моими духовными чадами. И несколько десятков человек, совершенно далеких от веры и Церкви, умерших от алкоголя, наложивших на себя руки и т.д. Сегодня 40 дней соседу, трудолюбивому старику, жившему в последний год с моторчиком в сердце. Я знаю только его имя и что зимой он жил в областном центре, где и умер. За 10 лет у нас не было ни одного разговора, он ни разу не зашел в храм...

Раздался пьяный вопль, каркнула ворона, холодный ветер ударил в лицо. Скучно, грустно. Кто мы, зачем мы, среди кого мы, зачем всё? Дошел до края деревни – вот пепелище на месте дома, приобретенного в первый год нашего пребывания супружеской парой из нашей общины. Дом освятили (из местных никто не пришел). Хозяева завезли всё свое добро, вплоть до документов. И вот в один из вечеров дом сгорает дотла. Пожарники приехали без воды. Никакого расследования не проводилось. Наиболее вероятный вариант, что был поджог. Бабушки напротив испугались насмерть, ходили с иконой «Неопалимая Купина», молились. Они дочери последнего дьякона местного храма. Старшая, Елизавета, всю жизнь проработала на ткацкой фабрике: «работа изматывала, в день вокруг станков пробегала до 40 км». Однажды поздно вечером в их доме на краю деревни с грохотом вылетела дверь, и ввалились два крупных мужика: «Всем лежать, молчать, убьем, зарежем» и т.п., мат-перемат. Забрали все ценные иконы. «Мы дрожали, как кролики. Уходя, они пригрозили, что если мы сообщим в милицию, то они подожгут дом». Дверь дома воры подперли металлической палкой. Долго бабушки стучали прутом по металлическому ящику, пока их не услышали и не открыли дверь.

В один из наших первых приездов сюда мы осматривали вышеупомянутый Спасский монастырь. Потом под палящим солнцем с рюкзаками за плечами пошли в деревню З., расположились для передышки в овраге на опушке леса. Слышим звук машины. С удивлением один из нас выглядывает. «Вот они!» – раздался крик. Из-под куста вынырнул автоматчик, следом за которым милицейский чин: «Ваши документы!» – «Вот это да! – невольно воскликнул Н. – Несколько десятилетий живу в Москве и ни разу милиция не требовала документов. А здесь…» – развел он руками. Оказывается, бдительная староста той деревни, где мы осматривали заброшенный монастырь, поспешила сообщить в милицию о подозрительных людях. Не надо обольщаться – полностью «глухих и медвежьих» деревень нет. Почти у всех живущих в них есть родственники, имеются телефоны, так что «выйти из мира» очень проблематично.

На трапезе читали сборник поучений убиенного о. Даниила Сысоева «Уроки святости». Вот две цитаты из этой книги: «Всегда нужно уметь останавливаться и анализировать, что мы сделали. А мы часто суетимся и работаем без остановки, что в конечном итоге не приносит пользы ни нашей работе, ни нам самим»; «Христиане не могут быть терпимыми. Тот, кто прозрел, никогда не разделит точку зрения слепца и не скажет: «У тебя свое право на оценку реальности, а у меня свое». Он скажет: «Я прав, а ты нет, так как я зрячий, а ты нет».

Установлен поклонный крест на месте разрушенного храма или часовни. И не обязательно по этой причине, а просто из-за того, что в данном населенном пункте никогда не было ни храма, ни часовни, а место для соборной молитвы православных непременно должно быть. Стоишь перед более или менее руинированным храмом, закрытым несколько десятилетий назад, и у тебя возникает недоумение: с чего начать, как подступиться? Священнику-энтузиасту, не замыкающемуся только в стенах своего храма, опирающемуся на неравнодушных прихожан, важно действовать не спешно, но основательно, с рассуждением. Первые контакты с потенциальными прихожанами могут шокировать. Приходилось слышать: «Ну зачем надо поститься? Ну и что, если с утра перекусил и собираешься причащаться?» Я уже не говорю о постоянных разговорах и шушуканьях на службе. Прежде всего, намереваясь дать импульс  возрождению храма, нужно помолиться. Это может быть величание празднику или святому, которым посвящен храм, чтение одного из богослужебных часов в зависимости от времени суток и т.д. Священнику, занятому на приходе, необходимо организовать группу помощников, назначить ответственного за конкретную точку. В таких местах самому священнику желательно бывать не реже одного раза в месяц. А вот помощникам нужно стараться как можно чаще посещать населенный пункт, в котором находится храм (поклонный крест), быть в постоянном контакте с жителями, иметь постоянную телефонную связь с населенным пунктом, привлекать местных жителей ко всем делам храма, особенно к пению и чтению, с этой целью регенту и уставщику проводить занятия. В идеале необходимо добиться, чтобы местные жители сами были бы в состоянии обеспечить проведение богослужений.

Необходимо обеспечить чтение в каждую субботу с 16.00 великой вечерни и чина 12 псалмов и в каждое воскресенье с 9.00 часов и обедницы (с Апостолом и Евангелием). То же самое в двунадесятые праздники, а также, по возможности, и в другие праздники. Если пока нет возможности обеспечить службу в данном объеме, пусть в указанные дни и часы для начала совершаются: вечером 30 Иисусовых молитв с поясными поклонами, а утром – утренние молитвы. В престольные праздники и на Рождество Христово необходимо совершать полную службу. На 1-й неделе Великого поста ежедневно собираться в 8.00 утра, читать полунощницу. Вечером в 17.00 читать канон Андрея Критского. На Пасху в 23.00 читать канон Великой Субботы; в 24.00 совершить Крестный ход, а затем Пасхальная заутреня, часы, обедница. Сообщать, чтобы старались в течение Пасхальной недели ежедневно звонить (если нет колоколов, то в любую железку). В родительские субботы и на Радоницу после уставной службы читать канон об усопших.

Деревня Д. Здесь нами установлен поклонный крест на месте разрушенной часовни в честь иконы Божией Матери "Всем скорбящим Радость". В престольный день, 5 августа, под палящим солнцем, которое уже с раннего утра щедро испускало свои лучи, совершили полную службу, положенную в такой праздничный день: полунощница, часы, обедница с причащением, водоосвящение, крестный ход с молебным пением вокруг деревни. Мы, вооружившись зонтами от палящих лучей солнца, напоминали собой древних римлян, стояли, укрывшись ими, как щитами. Собрался немногочисленный местный люд, до крестного хода достоял только один мужчина, он разделил с нами и тяготы подсолнечного стояния и ни с чем не сравнимую духовную радость от совершаемого торжественного богослужения. После такой огромной нагрузки, солнечного перегрева, облучения у меня удвоилась площадь на лице от витилиго. Быть таким пятнистым ягуаром священнику как-то неудобно. Надеемся, что такая жертвенность послужит нам во очищение и в возрождение тех мест, где мы трудились.

Вечером были в соседней деревне П. Там, помимо вечерней молитвы у поклонного креста, у меня была еще одна цель: пообщаться с О.П. – учительницей закрытой в этом году сельской школы. Она 22 года проработала в ней. Мы долгое время не общались, объясню причину. Пару лет назад, болея за вымирающие на глазах деревни, я написал статью с критикой пьянства, алкоголизации в этом регионе, где есть несколько строк, в которых упоминается и эта школа. Меня тогда смутило, что ни одна встреча с учителями не проходила без вина на столе. В годы моей учебы я просто не мог представить, что такое может быть в учительской среде. Видимого повода как будто и нет, свое посещение таковым я не считаю, даже наоборот, вроде бы строже должно было бы быть. Что-то явно произошло в нашем сознании, что это нормально, мы же, мол, только немного расслабились после напряженного трудового дня… Статья была опубликована в нашей приходской газете «Берсеневские страницы», и по обычаю новый номер раздавался разным людям для чтения, в том числе раздали и учителям этой школы. Конечно, сразу обида, отчуждение. Осадок надолго остался, почти два года мы не общались. После этого взял за правило: стараться писать не называя конкретных мест и имен, изменяя их.

Прошло время, немного утихли страсти, и вроде бы пошел процесс сближения. В прошлый свой приезд пообщался с директрисой, – кстати, уроженкой деревни Д., о службе там на солнцепеке я выше рассказывал. Четыре часа мы с ней общались. Этого прошлого инцидента не коснулись. Теперь вот общение с О.П. Называла себя «многостаночницей»: преподавала в школе такие разноплановые дисциплины, как рисование, литература, химия, физика и др. Говорит, что в школе учить стало неинтересно, потому что дети учиться не хотят. 10 преподавателей на 7 учащихся, в классе 1–2 человека. Мощнейшим ударом по школе был переход на подушевую оплату, то есть финансирование, а отсюда и зарплата учителей теперь в прямой зависимости от количества учащихся. Чем меньше учащихся, тем меньше и финансирование. Бесконечные проверки, штрафы. Последний штраф был за то, что не было полноценной ограды вокруг школы. Оштрафовали на 7 тысяч. Предполагаю, что это целенаправленная изощренная форма закрытия школы: не приказом, а таким вот давлением. Я очевидец, как за последние годы их прессовали постоянно – то пожарники, то санэпидемстанция. РОНО и местные власти все-таки старались школу сохранить, приезжал глава района Г., хотел нащупать какие-то пути спасения школы. Но учителя не выдержали сами. Не выдержали бумажного пресса, волокиты, штрафов, отношения детей, их родителей, местных жителей. Учителя были не в почете, их подозревали, что они как-то наживаются, что-то со школы неправедно имеют и т.п. «Дошло до того, что я три года мечтала бросить школу», – с болью сказала О.П. Я говорю: «Ну как же, вы столько лет проработали, неужели не жалко?» Она: «Даже смотреть не хочу в ту сторону, где школа находится. Мне всё равно, что с ней будет». Вспомнился наш староста Владимир Никанорович, который говорил: «На работу надо идти, как на праздник». Представляете разницу? Не то что праздник, а отторжение, просто аллергия на школу, всё что угодно, только не школа.

«Раньше я интересовалась религией, у меня есть Библия, Коран, Талмуд. Но сейчас я замкнулась на своем огороде, хозяйстве, семье. Никуда не хожу, не общаюсь ни с кем. Справа от нас дом, там продают паленую водку, а слева от нашего дома с 9 часов вечера начнется гулянка, и будут до 5 утра греметь. Вот такая обстановка. Осталось в деревне человек 60, она вымирает, молодежь уезжает, смертность очень высокая, от пьянки прежде всего. Два дома рядом сгорели, тоже вследствие этого. Все беды имеют в корне эту причину». Такой вот неоптимистичный разговор.

На следующий день посетили еще одну деревню, В. Инфраструктура этой деревни, прямо скажем, невелика: библиотека, в ней же медпункт, уже на стадии закрытия и небытия, рядом частный магазинчик. В библиотеке, олицетворяющей собой в этой деревне какой-то минимум культуры, дверь раскрыта всем ветрам. На стене всё же висит объявление: «День деревни 10 августа, в воскресенье». Я сразу взял на заметку этот факт: нужно обязательно в этот день отслужить здесь молебен Смоленской иконе Божией Матери. Узнаем у местных жителей, была ли здесь часовня. Опросив полдеревни, наконец выясняем, что была – в честь Тихвинской иконы Божией Матери и великомученицы Параскевы Пятницы. Значит, надо ставить крест на месте часовни. Сидим на лавочке, разговариваем с нынешним библиотекарем. Пытаемся узнать у нее, где же все-таки стояла часовня. Не знает, зовет на помощь бывшую библиотекаршу. Та тоже не знает. За время нашего общения мимо нас прошло пятеро изрядно выпивших, среди них женщина. Истощенные, видимо от постоянных возлияний; мужчины с обнаженным торсом. Один говорит: «Я хочу часовню построить, людям оставить память о себе, радость принести». Другой меня спрашивает: «Батюшка, можешь меня очистить?» Я: «Нет, я не могу, только Бог может». Он посмотрел на меня так горестно, опустил голову, вздохнул, рукой обреченно махнул и побрел дальше, как тень. Рядом с магазином небольшая посадка, пошел туда прогуляться, спасаясь от солнцепека (мы там были около часа дня). Везде валяются пустые банки из-под пива. Старец Серафим Тяпочкин говорил, что отнимет у нас Господь землю до Урала за то, что не берегли ее. Вот вам наглядный пример – внутри деревни такая картина, иллюстрация того, о чем он говорил, о небрежении к своей земле.

Это очень удручает. Наша земля очень загрязнена. Заброшенные свинарники, коровники и кладбища техники. Неприглядная картина. Повсеместно мусор. На окраине деревни два контейнера стоят. Ну, казалось бы, сбрасывай всё в них. Нет, вокруг контейнеров метров триста по диаметру всё разбросано. Еще проблема, разворачивающаяся на наших глазах: днем и ночью валят лес, причем варварским способом, охватывая и обнажая огромную территорию. Как было раньше: вычищали, срубали определенные лесничеством посадки, а сейчас это всё как выжженная пустыня, всё варварски вырубается под корень. Даже вдоль дороги справа и слева все разбросано. Удручает такая деградация. Много заброшенных домов. В этом контексте кажется, что сама природа протестует против такого отношения к ней. Перед моим домом протекал ручей, небольшая речушка. Проходя мимо, я часто останавливался, вслушиваясь в ее журчание. И вот бобры перекрыли ее своими сооружениями. Образовалось болото, и ручей замер. Глубина бывшей шустрой речки теперь в палец, движение воды чуть-чуть, всё заглохло. Как и во многих, ранее живых, многолюдных и многодетных деревнях и селах нашей необъятной Русской земли.

Игумен КИРИЛЛ (Сахаров)