Главная       Дисклуб     Наверх   

 

КОММУНИСТАМ К ЛИЦУ ДИАЛЕКТИКА!

Обращение современного социализма к религии

 – часть диалектики отрицания отрицания

 

Александр Фёдорович Чеботарев, позиционирующий себя как исследователь, уже неоднократно выступает на страницах «ЭФГ» с последовательной проповедью определенного рода христологической ереси, тесно связанной с богоискательством ранних большевиков. Тут ничего уж не поделаешь, если человеку хочется возрождать сектантский пафос начала ХХ века, но нужно только подчеркнуть для уважаемых читателей, что речь идет именно о христологической ереси богоискательского толка, а не об атеизме, как везде и всюду заявляет Чеботарев.

 

А.Ф. Чеботарев задался замечательным диалектическим вопросом: является ли религия врагом морали? Диалектика вопроса заключена в том, что любой источник явления есть в той или иной степени и враг этого явления, как отчужденного, выделившегося, обособившегося от первоисточника. Соответственно, и религия, являясь источником морали, может рассматриваться философским умом и как враг морали.

Мораль, при всей своей религиозной природе, косна, схематична, как и любой формализированный кодекс. Религиозное мышление, как живой и диалектический процесс, то признает механические вердикты морали, то отрицает их. Например, сказано: не укради, но если видишь обжорство одного, а рядом – голодного ребенка, то украдешь для этого ребенка булку. Данный поступок будет одновременно и против морали, и во имя морали. Противоречие? Да. Диалектика стоит на противоречиях.

Сказано: не убий. Но если видишь маньяка, который собрался зарезать детей-заложников, и не имеешь иного способа его остановить, тогда убьешь, и снова – вопреки заповеди и во имя ее духа.

Можно – опять-таки в рамках диалектики – видеть во вражде морали и религии противопоставление формы и сути, метода и цели, технологии и сути. И опять же  такой подход будет справедлив для философского ума (хотя умы неокрепшие может весьма и смутить).

Однако Чеботарев выступает, как ни странно для него самого будет услышать, с позиции закоренелого метафизика, чуждого и враждебного всякой диалектике. Мы видим в авторе отпечаток советианского фанатизма – религии, принесенной большевиками со всеми атрибутами именно религии (от Святого Писания до мавзолейных мощей), религии, как и любая религия, ревнивой  к альтернативной религии – христианству.

Морализаторство большевиков не ново. Большевики в своем моральном обличении мирского и светского доходили до немыслимых высот ригоризма, аскетизма, начетничества. Таким был, например, мой дед по отцовской линии – сотрудник Госбезопасности и совершенный монах в быту, не только не заботившийся ни о какой собственности, но и вообще не понимавший самого явления собственности. Он до смерти ходил в казенных зеленых армейских рубашках (умер в 1983 году), не имея собственных рубашек. Другой дед, с материнской стороны, тоже, впрочем, недалеко от первого ушел – разве что был немного жизнерадостнее, в пределах советианского ригоризма.

Безусловно, такая пылкость моральной веры никакого отношения к атеизму не имеет. Я (тоже исследователь) изучал ее и на материалах семьи, и на материалах общеисторических. Советианство, как религия, есть продукт ревности незаконнорожденного к законнорожденному и повторяет в СССР судьбу агарянства. За всеми действиями и поступками большевизма (если не считать поступков внедрившихся в его среду сатанистов) стоит сыновья ревность отверженного: «Смотри, отец, я выполню твои заповеди лучше, чем тот, кого ты благословил называться законным сыном!»

Отсюда – морализаторская ревность большевизма и его бесконечные нападки на «официальную» церковь, его ненависть-любовь к христианским заповедям, которые «ничего не стоят», потому что «Бога нет», но при этом «будут нами выполнены лучше всех».

Странная позиция, в полной мере перешедшая к сектантски мыслящему Чеботареву. Если заповеди ничего не стоят, то зачем их тогда вообще выполнять? И уж тем более – выполнять их лучше всех, лучше тех, кто обязан выполнять их по своей вере?!

В писаниях Чеботарева отчетливо видна лютая библейская ненависть к содомии. Она понятна и логична у меня, человека верующего, в контексте моего библейского образа мышления, но каким ветром могло ее надуть в голову атеиста?! Что плохого в гомосексуализме, если люди есть продукт слепой эволюции, случайно образовавшиеся белковые сгустки, развивающиеся под ударами стихий из ниоткуда в никуда? Ну позабавились двое самцов – они же оба случайные сгустки, комки вселенской каши, смысла и миссии у них нет никаких, чего им не развлекаться-то как вздумается?!

Большевизм никогда не примет атеистического равнодушия к содомии. Потому что он чужд атеизма, далек от атеизма, потому что он силится доказать в своей любви-ненависти к Отцу, что его церковь грешна, и только они, незаконнорожденные дети христианской морали, в подлинном смысле сокрушили содомию!

Если мы рассмотрим все заявления, плакаты и лозунги большевистской морали, то увидим, по сути, одно: «Мы с попами говорим одно и то же, но попы лживы, а мы правдивы, попы не поступают так, как говорят, а мы поступаем так, как они говорят».

В этом видно евангелическое отвращение к фарисеям, которых тоже величают «сынами погибели», «ехиднами» и т.п. Одно только непонятно: а почему большевик должен переплюнуть попов в исполнении их специфических заповедей? Кто, когда и зачем возложил на большевика этот долг переплевывания? Большевизм не осознает, что вместо атеизма полон детской обиды на Бога-Отца и ревности и стремится доказать ему, что является лучшим сыном, чем благословленный.

Чеботарев пишет: «Конечно, религия – это враг морали, нравственности», – полагают некоторые учащиеся религиозных учебных заведений, когда служители культа начинают иногда приставать к этим учащимся, добиваясь половой близости». Ему кажется, что он нашел больное место религии, ловко продернул поповщину. На самом деле он обнаружил собственное больное место богоискательского ревнивца.

Атеист по всей логике своего мировоззрения совершенно равнодушен ко всем религиям. Для него воинственное безбожие смешно: с кем воевать-то, если никого сверху нет?! Большевизм же одержим воинствующим безбожием, потому что он, по сути, богоискатель, Бога не нашедший, очень этим фактом обиженный («Я звал тебя, Отец! А ты не пришел! Тебя для меня больше нет!»).

Как Чеботарев отнесся бы к продолжению его тезиса о содомитах в таком виде: «Философия – это враг нравственности, потому что Сократ и Платон приставали к мальчикам, домогаясь половой близости».

Для Древней Греции, как и античности вообще, педерастия была отнюдь не грехом. О ней открыто говорили и ею открыто занимались, в том числе и Сократ, и Платон. У древних греков считалось за честь гомосексуальная связь философа с мальчиком их семьи, потому что считалось, что в момент полового контакта философ передает мальчику свою мудрость. На этом построена была традиция «симпозиумов» – древнегреческих семинаров, на которых сочетались философские диспуты, возлияния вина и педерастические связи.

Чеботарев строит всю свою статью, апеллируя к аморальности гомосексуализма, как к величайшей мерзости, какую только знает, и тем самым показывает свою христианскую начинку. Ибо ненависть к гомосексуализму – явление специфически христианское, в меньшей мере свойственное некоторым другим религиям (в том числе советианству), но абсолютно чуждое атеизму!

Мы не слышим от Чеботарева естественной для атеизма проповеди цинизма. Вместо нее лжеатеист Чеботарев выступает проповедником клюнийского толка, фанатично возревновавшем о доме Божьем: «К сожалению, аморальное, безнравственное поведение служителей церкви не является какой-то прискорбной случайностью, а представляет собой достаточно устойчивое, регулярное, массовое явление. Значительное количество католических священников и монахов вновь и вновь каются в блуде, мужеложстве, педофилии, скотоложстве. Некоторые православные монахи и священники систематически нарушают тайну исповеди, являются добровольно или по принуждению агентами спецслужб» («ЭФГ» № 10–11/2013).

И возникает усмешка: вам, товарищ Чеботарев, до того какое дело, какая беда? Почему вместо естественного для атеиста глумления над нравственными «предрассудками» (а любое нравственное правило для атеиста выступает только как предрассудок) вы, товарищ Чеботарев, предлагаете второе издание клюнийской очистительной реформы, прополки недостойного клира в чуждой для вас церкви?

Логика беспощадна к Чеботаревым: наши законы писаны для нас, христиан. Как вы можете отрицать нас, но признавать наши законы? Вам какое до них дело? Это нам Господь сказал, что однополое сожительство есть мерзость перед Богом. Вам ваш Мертвый Космос ничего такого не говорил, он вообще говорить не умеет!

Хочешь исполнять специфически-христианский закон, так и будь при этом христианином; не хочешь быть христианином, никто не держит, но тогда и про специфически христианские законы уж забудь!

Чеботарев очень долго расписывает свое мнение, что нельзя прощать грешников, что в прощении грешников он видит поощрение зла. Сам того не зная, он примыкает к ригористической раннехристианской ереси новатиан, когда целая группа пресвитеров-исповедников во главе с Новатом откололась от Церкви, требуя не принимать согрешивших обратно в церковное общение. Этим проблемам – отступничества и раскола посвящены два основных сочинения св. Киприана – "О падших" и "О единстве кафолической Церкви".

Но почему новатианин Чеботарев называет себя при этом атеистом?! Ответ прост: большевистская беспощадность есть лишь новое издание новатианской ереси, моральный ригоризм, опрокинутый из теории в практику, повернутый от греха вообще лично к грешнику. Согрешил смертным грехом – умри, прощения не будет, покаяние не пройдет!

Об этом Чеботарев сердито пишет: «…всепрощение – это всеобщая безнаказанность, это полный простор для безнравственности, преступлений, для безграничного зла, а поэтому, если Бог есть, тогда верующему всё дозволено, ибо после покаяния всё прощается, Богом не наказывается».

Чеботарев ревнует законнорожденных к Отцу: «Всё это они (законно верующие) совершают не потому, что ни в грош не ставят Бога, а потому, что Бог по отношению к кающимся не суровый, а добренький, ибо он после покаяния всё прощает, не наказывает».

Но если ты, мил человек, атеист, то должен понимать, что «грех» –  понятие религиозное, а если нет Бога, то нет и греха. Перед кем грех? Перед людьми (как любят говорить большевики)? Так люди, извините, разные: что одному во вред, другому на пользу. Муссолини, например, для Клары Петаччи был очень любимым и безгрешным, и почему мнение о нем итальянских партизан важно, а мнение Клары – нет?

Тут всё просто: один Бог на небе – один нравственный закон на земле. Много богов – много и законов. Нет Бога – нет никакого закона.

Я очень люблю приводить большевикам цитату из Чарлза Дарвина: «...мы строим приюты для имбецилов, калек и больных, мы ввели законы для бедных, наши медики изо всех сил стараются спасти жизнь каждого до последней секунды... Таким образом, слабые члены общества продолжают производить себе подобных. Всякий, имеющий хоть какое-то отношение к разведению домашних животных, подтвердит, что это губительно для человеческой расы».

Приведу – и смотрю, как большевиков начинает корчить. Потому что, ребята, настоящий атеизм выглядит и думает вот так, а то, как думаете вы, – это сектантское усечение христианского мировоззрения.

В случае с Чеботаревым – чистое новатианство образца II века н.э. Вот послушайте его предложения: «Как быть? Надо удалить из Нового Завета ошибочные и вредные слова о всепрощении всех грехов после покаяния, поскольку эти слова, видимо, не принадлежат Христу, и заменить их словами о том, что после покаяния прощаются только незначительные грехи в семейной, бытовой жизни, а не все грехи, как сейчас. Такую замену следует сделать на церковном соборе, как это делали всегда…». И далее – длинный список мер по церковному реформированию в новатианском стиле.

Ну какое, скажите, атеисту дело до внутреннего реформирования христианской церкви? С какого перепугу его понесло в эту степь, с его плоской, метафизической шкалой измерения нравственности и безнравственности?

Хочешь быть атеистом – иди, уповай на естественный отбор. Оставь нравственность в покое – для тебя ее вообще не существует. Она – переменчивая служанка правящего класса, созданная для обмана темных масс. А ты, светлый, сам решаешь, что можно, а что нельзя. Примерно как Родион Раскольников у Достоевского…

Чеботарев ругается в том смысле, что в СССР религии не было, а нравственность была, а сейчас наоборот. Но и это заблуждение. Религия в СССР была, причем очень жестко поддерживалась, и никому из нас в СССР не поздоровилось бы, если бы мы рискнули вольнодумно хихикнуть над советианской обрядностью, догматикой, святыми местами или священными текстами. Другое дело, что религия СССР была не христианской, а дочерней от христианства, его весьма усеченной версией. В силу особенностей своего формирования советианство было внутренне крайне противоречиво, соткано из несовместимых компонентов. В итоге все мы, советские люди, поневоле, исполняя часть советианских обрядов, глумились над другой их частью.

Дарвин был в советианстве канонизирован, а дарвинизм в быту – проклят. Историю СССР писали «с древнейших времен», а до 1917 года страну величали реакционной тюрьмой народов. Русский народ был одновременно и старшим братом, и пораженным в правах за колонизаторское прошлое лимитрофом. Славили европейские выборные парламентские формы, а выстроили чисто византийскую монархию (напомню, что в Византии монархия была не наследственной, а преемнической, как у генсеков). И так – за что ни возьмись…

СССР потому и развалился, что люди, получая всё более серьезное образование, всё менее соглашались терпеть абсурды советианства. И последующая безнравственность на его руинах – оттуда же. В наше время останки советианства естественным и неизбежным образом поляризуются на двух полюсах притяжения: часть отходит в христианство, другая – в дарвинизм-сатанизм. Здесь каждому нужно решать, что дороже из  советского наследия – братство людей, братство народов или естественный отбор, бессмысленный и беспощадный.

Сделать этот выбор нужно и Чеботареву, который легко отрекается от христианского Бога (не понимая, что отрекается только от имени, только от внешней оболочки), но цепляется за сущностное наполнение христианской цивилизации. Объяснил бы товарищ Чеботарев, почему это во всех нехристианских цивилизациях ничего, кроме рабства, так и не придумали? Живем на свете одинаковое количество времени, христианская цивилизация пробежала уже несколько т.н. «формаций», а нехристианские как были рабовладельческими, так и остались. И даже когда туда принесли социализм, получился на нехристианском фундаменте «муравьиный лжесоциализм», то же самое рабовладение, только под красным флагом, что еще брежневцев поражало…

Но мы, наверное, слишком многого ждем от сектанта. Его попытка (как и многих других советских людей) возродить советианство в полном объеме (а значит, со всеми его душераздирающими противоречиями) реакционна, утопична и контрпродуктивна. Даже если бы она удалась, в конце ее был бы второй развал второго СССР.

Мы, коммунисты-диалектики, стоим за то, чтобы возродить советианство, очищенное от вбросов и вкраплений сатанизма. Но очищенное таким образом советианство будет учением Русской Православной Церкви. Что вполне естественно, учитывая генезис русского социализма, черпавшего свои словечки в Европе у масонов, а сущностно-глубинные архетипы мышления – в родной православной русской среде.

 

А. ЛЕОНИДОВ (ФИЛИППОВ),

Евразийская академия проблем интеграции

 

 Уфа

 

 

Примечание редакции: Попытки свежеиспеченных христиан монополизировать мораль и обвинять всех остальных в безнравственности всегда выглядят очень забавно, особенно потуги людей, выросших и получивших бесплатное образование в атеистическом государстве, которое навсегда останется в истории как образец этики служения высокой цели и оказания бескорыстной помощи и которое было на порядок моральнее, чем то, что ныне возглавляется новоиспеченными православными, американскими протестантами  или нефтемонархами Ближнего Востока. Забавнее этого только потуги приписать всем атеистам поголовный дарвинизм, спенсерианство и мальтузианство.

Дарвин – прежде всего великий ученый-биолог, который открыл определенные закономерности. Его взгляды, в том числе экстраполяция его собственной теории на социум, которая никогда в атеистическом СССР не поддерживалась, могут быть столь же ошибочными, как и взгляды на социум Эйнштейна, Бора или фон Брауна.

Сам Дарвин если и был атеистом, то весьма непоследовательным, и во всяком случае он не получил атеистического воспитания.

«Чарлз Дарвин происходил из нонконформистской среды. Хотя некоторые члены его семьи открыто отрицали традиционные религиозные верования, он сам поначалу не подвергал сомнению буквальную истинность Библии. Он ходил в англиканскую школу, затем в Кембридже изучал англиканскую теологию, чтобы стать пастором, и был полностью убежден телеологическим аргументом Уильяма Пейли, согласно которому разумное устройство, видимое в природе, доказывает существование Бога. Однако его вера начала колебаться во время путешествия на «Бигле». Путешествуя на «Бигле», Дарвин все еще придерживался вполне ортодоксальных взглядов и вполне мог ссылаться на авторитет Библии в вопросах морали, однако постепенно начал рассматривать реакционную историю творения как ложную и не заслуживающую доверия: «…пришел к сознанию того, что Ветхий Завет с его до очевидности ложной историей мира, с его вавилонской башней, радугой в качестве знамения завета и пр. и пр... заслуживает доверия не в большей мере, чем священные книги индусов или верования какого-нибудь дикаря».

По возвращении он приступил к сбору доказательств изменяемости видов. Он знал, что его религиозные друзья-натуралисты считают подобные взгляды ересью, подрывающей чудесные объяснения социального порядка, и знал, что столь революционные идеи будут встречены особенно негостеприимно в то время, когда позиции Англиканской церкви оказались под огнем радикальных диссентеров и атеистов. Втайне развивая свою теорию естественного отбора, Дарвин даже писал о религии как о племенной стратегии выживания, веря в Бога как в верховное существо, определяющее законы этого мира.

Дарвин отмечал, что представление о разумном творце как первопричине «сильно владело мною приблизительно в то время, когда я писал «Происхождение видов», но именно с этого времени его значение для меня начало, крайне медленно и не без многих колебаний, все более и более ослабевать». Его вера постепенно ослабевала со временем и, со смертью его дочери Энни в 1851 году, Дарвин наконец потерял всякую веру в христианство. Он продолжал оказывать поддержку местной церкви и помогал прихожанам в общих делах, однако по воскресеньям, когда вся семья направлялась в церковь, уходил на прогулку. Позже, когда его спрашивали о религиозных взглядах, Дарвин писал, что никогда не был атеистом, в том смысле, что не отрицал существование Бога и что в целом «было бы более правильно описать состояние моего ума как агностическое» (http://ru.wikipedia.org/wiki, статья «Чарлз Дарвин»).

И из этого ровным счетом ничего не следует для ответа на вопрос, который был поставлен в статье Чеботарева, о том, что более способствует морали, религиозность в ее нынешнем состоянии или атеизм.

Приюты для инвалидов, детские дома для неполноценных, хосписы для неизлечимых больных есть неотъемлемый признак развития атеистической морали и высокого уровня развития гуманизма.

Прежде всего потому, что для лечения многих наследственных и психических заболеваний необходим высокий, высочайший уровень развития всего комплекса биологических и медицинских наук, толчок которому дали в том числе и исследования Дарвина.

Кроме того, необходима научная смелость, которая побуждает подвергать сомнению ранее существовавшие истины и улучшать существующие решения. Религия никогда не была мотиватором исследований и в силу своей метафизической онтологии никогда не будет. Она способна лишь присваивать те или иные достижения науки.

Очень любопытно было бы посмотреть на тех, кто, подвергнув остракизму вслед за учением об эволюции и современную фармакологию, словом Божьим пытается вылечить оспу или холеру. Или, не применяя достижений современной науки об электронных методах кардиоконтроля, вылечить врожденный порок сердца. Или, не пользуясь современными сплавами и робототехникой, вырезать опухоль мозга с помощью десяти заповедей, сохранив при этом пациенту жизнь, здоровье и работоспособность. Или, отринув химио- и радиотерапию, с помощью церковной проповеди продлить лет на 15–25 жизнь и более или менее комфортное существование больным раком. Или, презрев генетику (как же, ведь она наглядно демонстрирует, что ДНК человека и высших приматов отличается всего лишь на несколько процентов!), но зато вооружившись законодательством Российской империи о религиозных преступлениях, пытаются вылечить некоторые наследственные заболевания. (В 1866 году появилась книга русского ученого И.М. Сеченова «Рефлексы головного мозга», в которой разоблачались религиозные представления о человеке и его душе. По настоянию Синода эту книгу «за изложение самых крайних материалистических взглядов» признали вредной и наложили на нее арест. И.М. Сеченова зачислили в число «неблагонадежных», запретили ему читать лекции для народа и даже хотели сослать в Соловецкий монастырь «для смирения и исправления».)

К счастью, работают в благотворительных и специальных лечебных учреждениях не социологи, религиоведы и монахи, а по преимуществу высококвалифицированные и обладающие находящимися на определенной стадии развития технологиями врачи. Именно развитию медицинской науки, технологий и фармакологии мы обязаны тем, что стали легко излечимы многие из тех болезней, которые в эпоху тотального торжества разного рода религий именовались карой господней (иногда сами попытки их лечить считались грехом, а то и колдовством) и не подвергались попыткам лечения.

Поэтому, сколько бы слов о «вечной морали» ни произносилось, действенная мораль, увы, реально зависит от уровня развития производительных сил. Можешь вылечить сложнейшее заболевание и спасти человеку жизнь или вылечить его психику – это один уровень морали, реальной материалистической морали, побуждающей к поиску всё новых и новых средств лечения и спасения. Не можешь – в лучшем случае будешь читать молитвы  и суры и отгонять от изголовья больного несуществующих бесов, замещая этой псевдодеятельностью свою неспособность оказать реальную помощь. И это другой уровень морали. В худшем – действительно придумывать разные способы избавить общество от больных и неполноценных.

Достаточно нелепо выглядят локально ограниченные упражнения то ли в обличении, то ли в оправдании некоего глубинно-христианского советианства.

В рамках подобного подхода подлинная мораль существует, де, только у православных и для православных, а на отношения со всеми прочими людьми планеты, в том числе с представителями других религий, она вроде как и не распространяется. И это называется моралью?

В целом мыслители этого сорта действуют не особо интеллектуально утруждая себя: всё хорошее, что было в СССР, – от христианства, всё плохое – от атеизма. Они в рамках придуманной ими же самими дихотомии «бог – дьявол», увы, не способны мыслить иначе.

Так что не стоит требовать от таких мыслителей выхода за рамки этой интеллектуальной схемы-страшилки, придуманной жрецами еще в Древнем Египте (в виде дихотомии Осирис – Сет) для запугивания и оболванивания психологически неустойчивых индивидов. Они, пожалуй, действительно верят и в сковородки в аду, и в трех слонов, на которых покоится земля, и в манну небесную, и в семь дней творения. А может, еще и в сорок гурий и в джиннов с дэвами.

Если же говорить серьезно о сфере нравственности и морали, то для начала верующим нужно хотя бы подвергнуть нравственной рефлексии, моральной оценке смерть тех миллионов жертв, которые были принесены всеми религиями мира при их «победоносном» распространении, тех миллионов невинных людей, которые были загублены в крестовых походах, при покорении Америки и Африки, которые горели на кострах инквизиции и при сожжении старообрядцев в России, тех, кто пал жертвой арабских и османских завоеваний, осуществлявшихся под знаменем пророка, а уж потом предъявлять претензии к атеистам и обвинять их в отсутствии морали и прочих смертных грехах.

Если уж говорить о рабстве, то именно в сверхправославной России постыднейшее крепостное право просуществовало почти до начала XX века, благословляемое и заботливо опекаемое священниками, которые и сами были не дураки поэксплуатировать крепостных. А на алтарь борьбы с крепостничеством клали свои жизни в основном атеисты.