Главная       Дисклуб     Наверх на "Трудовые коллективы"   Наверх на "Макротеория"

 

НУЖНЫ РЕВОЛЮЦИОННЫЕ МЕРЫ: ВРЕМЕНИ ПОЧТИ НЕ ОСТАЕТСЯ

 

…Достаточно прочитать тексты самых замечательных неполитизированных писателей, чтобы понять, что ощущение грядущего апокалипсиса в России носится в воздухе.

Захар Прилепин

 

Со смешанным чувством гляжу на лихорадочные дергания руководства страны в попытках реализации своего же курса на инновационную экономику. Похвалы достигнутого на таком-то заводе, в таком-то институте… А общий настрой в экономической и социальной сферах по-прежнему антиинновационный. Мне неизвестно, чтобы где-либо «самотеком» бурно забили «снизу» ключи не то чтобы массовой, но хотя бы широкой, даже индивидуальной инновационной активности. Основной массе населения страны «до лампочки».

Какая поразительная противоположность инновационной активности в годы Отечественной войны! Документы показывают, что, например, на орудийном заводе в это голодное и холодное время с почти суточными рабочими сменами (мой отец, как и другие ИТР, спал на заводе) выпуск продукции с прежних мощностей вырос в 18 раз за счет новаторства. Никто не оставался в стороне. Буквально каждый рабочий (в том числе многочисленные подростки) шел и шел с предложениями, которые на лету подхватывались…

Теперь посмотрим на календарь. Из двенадцатилетнего «плана Путина» первый год позади, ничем не порушив антиинновационной атмосферы. Следующий, 2009-й, для инновационной экономики тоже будет пропащим. Даже 2010-й, для которого эксперты предрекают восстановление, видите ли, докризисного развития. Но то – восстановление… А как же инновационная экономика? Ведь до заявленного рубежа перехода к ней остается всего-то девять лет. Девять лет для всего-всего, в том числе 4–5-кратного роста производительности труда!

Оговорю понимание заданий «плана Путина». Плана никакого, конечно, нет. И с этой точки зрения С.Ю. Глазьев и ряд других авторов как будто бы совершенно правы. Но следует принять во внимание следующие три обстоятельства. Во-первых, продолжение прозябания в стагнирующей динамике 90-х – начала 2000-х годов (включая даже и пресловутый «подъем») есть усиливающееся, нарастающее удушение российской цивилизации-государственности как таковой совокупностью факторов современной всемирной ситуации. Во-вторых, цифры, озвученные В.В. Путиным, весьма адекватно обозначают масштаб планки, рубежей, выход на которые гарантирует стране зону национального спасения, безопасности, статус вблизи группы (или даже в группе) лидирующих стран и площадку (помечтаем!) для выдвижения в лидеры мировой экономики. В-третьих, «взятие» Россией этих рубежей – императив высшей срочности-настоятельности. Нынешний кризис как бы приглушил тональность этого императива, но он незыблем. «В уме» теперь столь малое число лет, что единицами счета становятся не то что годы – месяцы, даже недели и дни. На кону сегодня существование не капиталистическо-олигархического строя страны, а России как таковой, как субъекта всемирной истории.

Итак, вот уже всего-то менее десяти лет во спасение… Трагически неожиданный повтор ситуации периода, когда И.В. Сталину приходилось повторять и повторять: мы отстали на сто лет, и нам надо пробежать это расстояние за 10 лет; либо мы сделаем это, либо нас сомнут. История свидетельствует: И.В. Сталин не только говорил, он сделал. А мы?

Вполне очевидно: у нас сейчас ситуация покруче той, которая встала перед И.В. Сталиным и ВКП(б). Эта сверхсложность задачи – явная опасность провала (причем не исключено, даже и «с треском») «плана» со всеми вытекающими последствиями. Позволю себе историческую аналогию.

Выполнение заданий, утвержденных на 1961–1980 годы, должно было обеспечить создание в СССР экономического фундамента высшей фазы коммунизма. Все силы государства и партии, громадного партийно-хозяйственного актива, СМИ, пропаганды и агитации, парторганизаций, даже профсоюзов были мобилизованы на выполнение плана, основой которого было ежегодное повышение производительности труда на 10 процентов. Ничего не помогло. План был сорван. Заводы из года в год упорно повышали производительность труда процента на три или даже меньше. Отсюда и потянулось сцепление событий, приведших к краху СССР.

А двенадцатилетний «план Путина» с самого начала предусматривал ежегодные темпы роста производительности труда более чем на 20 процентов! Сейчас же из-за того, что мировая (и российская) частная экономика (как всегда при капитализме, нежданно-негаданно, непредвиденно) напоролась на скалы, запланированные цифры предстают просто-напросто заоблачными. С точки зрения этих цифр, размерности поднявшихся над страной императивов все-все «нормальные», привычные, обыденно-здравые экономические формы и инструменты представляются, честно говоря, старьем: изжившими, нединамичными (даже антидинамичными), холостыми, провисающими, бесполезными, буксующими.

Дорогие коллеги-экономисты, давайте же проговаривать напрашивающиеся выводы языком, соответствующим ситуации. Спасительны только революционные, самые революционные экономические меры, формы, инструменты.

Я сейчас не имею в виду главное предложение левой оппозиции – возврат к общественной собственности. Ни позднесоветская общественная собственность, ни общественная собственность современного белорусского варианта не дали требующегося рывка роста производительности труда. Конечно, они занаряжены соответствующими потенциями, но не в их исторически известных апробированных формах. И никто не знает наверняка, когда же, при каких трансформациях эти потенции осуществятся. На моей памяти, из всех опубликованных в «ЭФГ» материалов по социалистическому переустройству лишь один автор доказывал (не очень удачно) скорый переход к высочайшим темпам роста производительности труда. Поэтому мне приходится сказать, что для спасения российской цивилизации (счет, повторюсь, идет на годы-месяцы) сейчас императивно востребована не эта революционность. Нужен никем еще не применявшийся и потому истинно революционный, революционный в самом высоком значении этого слова, экономический инструментарий, надежно обеспечивающий не что-нибудь, а кратное и многократное повышение производительности труда. Такое, какого не сумел достичь СССР. Такое, которое не по зубам метрополиям нынешнего передового капитализма.

Отвожу в сторону первые же предваряющие возгласы разочарования об утопичности и фантазерстве. Моя постановка – ни то и ни другое. Это – совершенно естественная реакция российского специалиста на многочисленные выкладки (никем научно не опровергнутые и даже никем не опровергавшиеся) о неизбежности гибели России и ее народа. Моя реакция схожа с той, которую не раз демонстрировал знаменитый А. Зиновьев, вспоминая Отечественную войну. Множество раз, говорил он, мы должны были быть (по всем канонам военных теоретиков) уничтожены, стерты в порошок. Но мы, тем не менее, прорывались, чудом. И нам, экономистам, необходимо срочно выстраивать специальный национальный российский проект – российское экономическое прорывное, спасающее, строго научное чудо. Чудо, быстро и эффективно пробивающее нам путь к высшей производительности труда.

Строго научное – значит не умозрительно (с подачи высоких авторитетов), «мудро» подбираемое, допускаемое, разрешаемое для пресловутого «внедрения», а уже наличествующее, уже порожденное самой экономикой как воплощение ее глубинных объективных тенденций. Заключающее в себе несомненно видимый потенциал гигантского роста производительности и эффективности (как экономической, так и социальной). Но чудо зажимаемое, останавливаемое, не допускаемое к распространению, деформируемое и даже выживаемое силами самой же экономики и государства в угоду доминирующим сиюминутным экономическим и социальным интересам. К которому не думают, не хотят, даже опасаются прибегать.

Я бы предложил «ЭФГ» возглавить поиск компонентов нашего российского научного чуда. Отбирать по четырем основным критериям. Во-первых, непридуманность, фактическое присутствие (пусть стиснутое наличествующими обстоятельствами) в современных хозяйствах. Во-вторых, – и это главное, – четко показываемый и доказываемый потенциал кратного увеличения общественной производительности труда (ОПТ). В-третьих, посильность для страны, достаточно быстрая и малозатратная (относительно) осуществимость организационных трансформаций. В-четвертых, гарантированность практической немедленности, безотлагательности получения рассчитанного эффекта, заявленного множественного роста ОПТ; оно должно быть «нафаршировано» этим ростом.

В порядке своего личного участия в этом спасительном проекте я бы представил два тесно связанных предложения-мероприятия. Суть одного – открыть перед работником (индивидуальным или в составе микроколлектива) такие масштабные возможности повышать производительность труда, которых он ныне не имеет. Суть другого: платить ему за его индивидуальную личностную активность в повышении производительности так, столько, как и сколько ныне никто нигде не платит, так, чтобы наверняка «захватить», завоевать его «я» перспективой невиданно выгодного повышения производительности. Понятно, что без этого идея инновационной экономики не станет материальной силой. Понятно также, что при публикациях в прессе приходится ограничиваться лишь самой принципиальной и самой общей характеристикой этих предложений.

Первое предложение: раскрепостить наконец-то движение общественной производительности труда, обеспечить ей адекватные форму и способ реализации, проявления, вхождения в реальный народнохозяйственный оборот. Не понимаю, почему эта очевиднейшая проблема даже не обсуждается, какая-то «невидимка». Ведь все «очень даже просто», как говаривал когда-то московский булочник Филиппов. На предприятии (фирме) № 1 повысилась производительность труда (выработка), что отображается снижением издержек производства единицы продукции. Понятно, соответственно уменьшается индивидуальная стоимость этой единицы, ширятся ножницы между прежней (той же самой) отпускной ценой и понизившимися издержками. И всё: важнейший экономический процесс искусственно прерывается превращением-передачей достигнутого снижения издержек в частную сверхприбыль. Лишь ради нее, родимой, ради «этого сладкого слова» (моя и только моя прибыль, сверхприбыль) и разгорался весь сыр-бор, ради нее крутится-вертится и вся капиталистическая экономика. Никому даже не видно случившегося, все покупают то же самое изделие по той же самой цене. И никто, ни один теоретик не возмущается происходящим средь белого дня экономическим безумием.

Ведь субстанциональный сущностный процесс совершенно иной! В изделии предприятия № 1 теперь меньше затратной субстанции, стоимости, труда, общественного рабочего времени. Она в этой уменьшенной величине вливается в затраты, воплощенные в изделии предприятия № 2, далее то же в предприятии №№ 3, 4… И в воспроизводственных схемах К. Маркса, и в нашей реальной экономике более 60% совокупного общественного продукта СОП не «выходит» сразу в непроизводственное потребление, а поступает в цепочки заводов №№ 1, 2, 3, 4… В цепочках – сотни тысяч заводов-переделов высоких технологий. И ныне они передают друг другу продукцию с не открывшейся, неиспользуемой, раздавленной экономией общественного труда. Причем в общественном масштабе эти движения многократно повторяются, затратные субстанции снова и снова проходят одни и те же маршруты, воздвигаются горы начисто уничтоженного общественного богатства.

Заводов как «вещей в себе» ныне нет. Все они давно «вещи для нас», всего только звенья пронизывающих все общественное производство технологических процессов и генерального общественного технологического производственного процесса. И единичное локальное повышение производительности труда – локальное единичное только по облику. Если оно не «мыльный пузырь», реально, истинно, действительно – это непременно уменьшение затрат, обязательно проходящее, как было показано, в продукцию предприятия, переходящее его рубежи, оказывающееся в продукции предприятий №№ 2, 3, 4… Причем экономия рождается не только «впереди», у потребителей, но и «сзади», у поставщиков. Рабочий, даже не видя этого, ныне экономически объективизируется в масштабах всего общественного производства. Индивид, повысив производительность на рабочем месте, не ведает, какая «громада тронулась» от его, казалось бы, единичной ограниченной инициативы в зоне рабочего места и предприятия. И вся колоссальная объективная экономия затрат, многократно превышающая жалкую частную сверхприбыль, уничтожается на корню, противоестественно не существует и для практики, и для теории. Безумие.

Итак, мое первое предложение: высвободить процессы повышения производительности труда из оков размельченного, атомизированного присвоения частной сверхприбыли. Уменьшения издержек должны превращаться в уменьшения цен и «свободно» пересекать границы предприятий и фирм, показывая тем самым каждому инициативному предприятию, новатору-работнику истинный общественный масштаб достигнутого ими роста производительности труда, подлинных величин всей экономии материальных ресурсов и стоимости.

Второе предложение – парное с первым. Работник (группа работников), инициативно-инновационно повысивший производительность труда, должен стать полным экономическим собственником всей образовавшейся в итоге его акции общественной экономии – динамической ренты (ДР). Это – идеальное, вершинное, максимально возможное материальное стимулирование роста производительности труда. Все существующие системы стимулирования – это попытки внушить работнику, будто производимый продукт – его. Работнику кричат со всех колоколен: трудись эффективней, ведь работаешь на себя! Хотя это, как правило, неправда. Здесь же у общества – материальная возможность сделать посулы истинной правдой. Мне не забыть, как рабочий, ремонтируя старой женщине погреб, показывал ей свою работу: «Смотри, мать, делал, как для себя!» Работать без обманов и хитростей на себя – мечта каждого трудового человека. Рабочие ищут такую работу. Такой труд часто теряет признаки утомительности, дискомфортов («своя ноша не тянет»). Люди с удовольствием, радостно принимаются за него, не торопятся покидать, «сердцем» проживают-выбирают все возможности сделать его производительней, качественней, эффективней. Исторический опыт давно установил, что в этих условиях даже в пределах рабочего места производительность труда повышается кратно. А если принять во внимание истинный, то есть всеобщественный, масштаб каждого локального роста производительности труда?

И наконец, размеры оплаты. Предварительные исследования устанавливают, что никогда в человеческой истории трудящиеся не получали таких источников оплаты, какие доставит ДР в такой стране, как Россия, при современном общественном технологическом процессе производства.

А как же с долей государства, общества? Меня в «ЭФГ» критиковали, что я забываю об этом. Но это же налог на собственность, его всегда взимает любое государство. И здесь – самая безболезненная, совершенно неналоговая форма «налога». Допустим, электроника представила работнику-инициатору расчет всей «его» ДР по предприятиям-покупателям и поставщикам («вперед» и «назад»), и в «цепочке» – 30 заводов. Устанавливается, что первые 20 пунктов реализуют ДР, составляющую собственность работника (фонд оплаты его инновации), ДР в остальных передается государству. Разве это подорвет заинтересованность?

Повторюсь: я ограничиваюсь самой общей принципиальной характеристикой идей, сознательно не вдаюсь в океан технических, теоретических и методических подробностей, сложностей. Моя главная мысль в том, что скрывающиеся здесь возможности громадны, спасительны и «в шаговой доступности», что ради овладения ими необходимы срочные развернутые исследования этой проблематики (пока за дело не принялись на Западе), в ходе которых и должны быть окончательно сняты все возникающие вопросы, которых, конечно, очень много. Скрытые здесь колоссальные резервы развития я рискнул бы сравнить с возможностями, которые даст обществу овладение термоядом. Но там десятки лет трудятся огромные исследовательские коллективы. Здесь же, как принято говорить, и конь не валялся.

Но об одном очевидном препятствии придется все-таки сказать.

Предложенные мероприятия означают несомненное изменение общественного строя. Концентрация на производстве ДР есть не только экономика непрерывно и гарантированно снижающихся цен, это и иное экономическое и социальное устройство страны. А наши верхи (кроме Председателя Совета Федерации) – за нынешний капитализм.

Но отношение верхов к капиталистическому устройству меняется. Еще несколько месяцев назад мы слышали от обоих самых первых лиц, что частная собственность неприкосновенна-неприкасаема, а государственного капитализма в стране не будет. Но жизнь предметно учит, что же это такое – частная собственность. Учит всех. И сегодня премьер, – не прибегая, правда, к слову «национализация», – предписывает участвовать государственными средствами в капитале частных фирм, в частные банки посылаются «комиссары», частным капиталистам прописывается коридор допустимых и недопустимых действий и т.д. Частная собственность явно перестает быть той «священной коровой», которой она была еще месяцы назад.

Мои же предложения, более всего пригодные для социализма, могут быть реализованы и в реформированном капитализме, реорганизованном, например, в соответствии с идеями американского экономиста И. Ставинского (получившего, между прочим, за свой труд приветствие президента США). Ставинский предлагает, не проводя национализации как таковой, объединить все индивидуальные капиталы в единый общественный капитал, обеспечивающий бывшим частным собственникам процентный доход по внесенным в этот капитал паям. Эта мера ликвидирует нынешние частные прибыли-сверхприбыли, частные границы между индивидуальными капиталами, то есть можно реализовать оба моих предложения. Я даже консервативнее И. Ставинского. Капиталистический менеджмент можно на какое-то время и сохранить, а вместо уничтоженной прибыли советы новаторов могли бы устанавливать ему плату в виде части, принадлежащей новаторам ДР.

Пора поспешать. И всерьез.

 

Корняков Василий Иванович,

доктор экономических наук,

профессор Ярославского государственного технического университета