Главная       Дисклуб     Наверх  

 

Маленькая история в «ЕДИНОЙ ФАБРИКЕ»

Воспоминания о Льве Барашкове

(Из дневника парторга Госкомсельхозтехники)

    

В романе Булгакова поэт Бездомный был сильно озабочен, чтобы про Мишу Берлиоза не подумали, что он композитор. И я сразу же поясняю, что мой Лев Барашков – не певец и отношения к артисту Льву Павловичу Барашкову не имеет. У них лишь детство прошло в одно время – по ту сторону войны. На этом сходство заканчивается. Певец Барашков подтянут, обаятелен, улыбчив. Мой герой, Лев Геннадьевич, имел тучную «слоновью» фигуру. На лице – озабоченность, причем не напускная, как у некоторых. Чем-то немногим напоминал авиамеханика Макарыча (Алексея Смирнова) в фильме «В бой идут одни старики».

     В этой истории много действующих лиц. Одни строили Барашкову козни, зло радовались его неприятностям, оставаясь неизвестными. Другие, с холодной головой и чистыми руками, равнодушно или неравнодушно делали свое дело. Третьи… Впрочем, читатель сам в состоянии поставить перед собой несколько вопросов, чтобы понять, что к чему.

Но прежде – несколько штрихов к портрету Барашкова. Родился в 1930 году в Ивановской области. Окончил Московский авиационный технологический институт. По комсомольской путевке с отрядом первоцелинников отправился в Алтайский край. Занимался ремонтом тракторов, автомобилей, сельскохозяйственной техники. Базовая инженерная подготовка и организаторские способности позволили успешно продвигаться по служебной лестнице. В 57-м вступил в партию, к середине 60-х работал заместителем председателя Алтайского краевого объединения «Сельхозтехника». С этой должности был приглашен в Москву, в Россельхозтехнику. Вскоре стал начальником Главного управления ремонтных и механических заводов, членом коллегии. Имел ордена и медали, избирался в состав партийного комитета. Был фигурой на виду.

…В конце 70-х годов создание ремонтно-обслуживающей базы в системе «Сельхозтехники» достигло своего пика. Строились ремонтные заводы, специализированные мастерские, станции технического обслуживания автомобилей и тракторов. Создавались базы монтажных организаций, транспортные предприятия и прочие производственные мощности. В числе заводов стоял на вводе в 1978 году Сиверский мотороремонтный завод Ленинградской области. Председателем госкомиссии по приемке предприятия в эксплуатацию был начальник главка заводов Барашков. Завод приняли, началось освоение производства. Но вскоре директор ударил в набат. Не сделано это, не работает то, недоделки не устраняются! На место приехали люди из Комитета народного контроля (КНК) СССР. Собрали бумаги, вежливо поговорили с кем надо.

В результате вышло громкое дело: прием в эксплуатацию недостроенного завода! Естественно, к этому были подвязаны полностью освоенные капитальные вложения, поставки оборудования и прочее. Главное, был подсчитан ущерб, нанесенный государству.

Корысти у действующих лиц не нашли. Но преступная халатность, как говорили, имела место. «Под раздачу» попала большая группа работников – от дирекции строительства до московских чинов. В конце 1979 года состоялось заседание КНК СССР. Барашкова сняли с работы. Был и суд, где он получил год условно. Историю, естественно, немедленно озвучил в главной газете страны Илья Шатуновский. Не церемонясь, «прополоскал» и нашего председателя Н.В. Босенко.

Сейчас останавливаю хронику, чтобы сказать о мотивах, которыми руководствовался Барашков, принимая недостроенный завод. Мотивах, озвученных им перед разными людьми, и мотивах неозвученных – в силу человеческой порядочности и корпоративной солидарности (так читателям в XXI веке будет понятнее). Тогда за невыполнение плана капитального строительства (а про вводной объект и говорить нечего) «снимали стружку, сдирали кожу». Это касалось одинаково и заказчика, и подрядчика. Но не прораба у бетономешалки, а руководителей в высоких структурах. «Снимали стружку» за пусковые стройки даже не потому, что объект до зарезу был необходим отрасли. В большей степени потому, что при «неосвоении средств сегодня» возникала угроза недополучить капитальные вложения «на завтра», на следующий год, а то и пятилетку. В этом у Госплана была железная логика.

Естественно, Барашков находился в тисках плана по вводу мощностей, которые подзакручивал наш союзный комитет в лице первого зампреда Швыдько. Это, конечно, влияло на позицию Барашкова. Но озвучивал он другую причину, может быть по-настоящему главную. «Размах недостроя» не был катастрофическим, критическим. Начав работать, осваивать производство, завод мог по ходу работы справиться с недоделками. Тем более что строители и пусконаладчики оттуда не уходили. Все зависело от директора. Барашков нигде не говорил, что он «доверился, не проверил, не убедился». Нет. Он объяснял, что решение о приемке завода было сознательным, чтобы избежать ущерба государству от простоя громадного предприятия. Кстати, это же доказывали наши зампреды Поляков и Рассказов, делая для суда заключение по технико-экономическим вопросам стройки. Но все это выглядело безнадежным выстрелом в угон…

Я был тогда начальником отдела подбора и расстановки кадров. Поэтому принимал участие в «технической части» реализации решения КНК. Барашкову предлагали другую должность, с понижением на одну ступеньку: остаться в Главке заводов в качестве заместителя начальника или идти к Долгополову первым заместителем. Поначалу Лев Геннадьевич и слышать не хотел о понижении. Намеревался уволиться вчистую и искать работу в другом месте. Но в этом случае нам, кадровикам, оставалось уволить его, конечно, не по собственному желанию, а с «волчьим билетом», по 254-статье КЗоТ (однократное грубое нарушение трудовых обязанностей). С такой записью, да еще со ссылкой на КНК, руководящую работу на стороне (и даже в стране) не найти. Через день-два все же поостыл, и был переведен заместителем начальника Главного планово-экономического управления. Вариант его трудоустройства Босенко согласовал с председателем КНК Школьниковым. На парткоме Барашков получил строгий выговор. Но на этом история его бедствий не закончилась, а только начиналась.

Может быть, так бы все и осталось. Но Барашков сам «открыл ворота» новой беде. Тихо-тихо наступил его юбилей – 50 лет. На работе эта дата никак не отмечалась. Но как остановишь людей, которые его знали еще по заводским делам? Директора заводов приехали с поздравлениями, подарками. Где проходила «цветочная церемония», я не знаю. Но факт остается фактом: подарки принял, они оказались у него дома… За всем пристально наблюдал некий аноним (из «полиции нравов»), который и соорудил донос в Комитет партийного контроля при ЦК КПСС. Дескать, вот как опального начальника чествуют подчиненные, пусть и бывшие. Проверка была поручена Прокуратуре РСФСР. Она свое дело знает. Почитала еще чадивший угарным газом фельетон Шатуновского, провела обыск в квартире субъекта. Описала презенты, запротоколировала, сфотографировала. Мне запомнилась (показывали в прокуратуре) фотография убитой неприятностями жены Барашкова на фоне нескольких хрустальных ваз на столе.

Это было весной 80-го года. Все остановилось на неопределенное время. Без последствий. Но был человек, да-да Шатуновский, который непременно хотел увидеть свежую рану. Осенью 1982 года с его подачи опять возбудился Комитет партийного контроля при ЦК КПСС. Запросили бумаги, пригласили на беседу (я тогда был секретарем парткома).

В КПК работали очень вежливые, чуткие люди, «понимающие» человека, стоящего у гильотины. Никаких намеков на степень наказания. С нами занимался инспектор по фамилии Соловьев. Некоторая задержка с проведением «акции» вышла из-за похорон Брежнева. Но уже 19 ноября состоялось заседание КПК.

Достоверность событий в этой истории обеспечивается моими дневниковыми заметками.

Из Дневника: «18 ноября 1982 г. Был с Барашковым у члена КПК Макеевой. Беседа длилась полтора часа. Барашков подавлен, рассчитывает на худшее. Я думаю, что могут обойтись строгачом в карточку…».

«20 ноября 1982 г. Немного улеглись переживания вчерашнего дня. Не обошлось строгачом, не обошлось…

3-й подъезд на Старой площади. Комитет партийного контроля при ЦК КПСС, высший контрольный орган партии. «Заседание будет вести Иван Степаныч Густов. Арвид Яныч сегодня выписывается из больницы», – так сказал встретивший нас Соловьев.

Во главе широкого длинного стола сидел Густов, член ЦК КПСС, депутат Верховного Совета СССР, 1-й заместитель председателя КПК…

Доклад Соловьева – минут шесть. Комментарии были красивы и беспощадны – он отрабатывал свой хлеб. Потом дали слово Барашкову. Читал по написанному. Где-то на середине внезапно остановился, не в силах произнести ни слова. Снял очки, полез за платком… Я сидел с красными глазами, уставившись в пол. Дочитывал Л.Г. таким голосом, будто кто держал его за горло. Объяснял свои мотивы, просил оставить в партии.

Минут десять ушло на вопросы и ответы. Потом выступала Макеева. Внесла предложение исключить из партии. Я понял, что роли расписаны, что шансов у Барашкова – никаких.

Мне высказаться никто не предложил. Уже начал подниматься Густов с какими-то словами – делать заключение. На миг душа моя стала душонкой, но в следующее мгновение – снова душой. Вместе с Густовым приподнялся и я, попросил слова.

Читал я минуты четыре. Говорил, казалось, уверенно, вспоминая целые предложения и не заглядывая в бумагу. Но все, что я произнес, было воспринято как речь в защиту Барашкова. Хотя я только давал ему характеристику, осуждал за историю с Сиверским заводом и подарками от подчиненных. (По сути дела, по большому счету, конечно, защищал.)

Мне не дали договорить две-три фразы. Сталкиваться словами с замечаниями сразу нескольких членов Комитета я не стал.

Густов начал так. «Я вообще-то не собирался выступать. Но вот тут… секретарь парткома… его выступление меня удивило. Выступление – уже после обсуждения». (А где ваш регламент, товарищи? Вы что, предлагали мне выступить ранее? Или планировали, чтобы я промолчал?). Однако все, что он дальше говорил, справедливо. Небо показалось мне с овчинку. Это была головомойка, промывка мозгов. Такую критику я услышал впервые.

Густов уже и про Барашкова как бы забыл, набросился только на меня. Кто-то внес предложение «обратить внимание». Кажется, Макеева его отвела, сказав, что я недавно работаю секретарем парткома. При всей «свирепости» Густова, считаю, что я не зря встал, а он не зря сказал.

Барашкова исключили из партии за незаконную приемку завода и проявленную нескромность при праздновании своего юбилея. Он сдал партийный билет».

Каких-то внешних моральных ограничений после этого у Барашкова не случилось. Он продолжал выполнять общественное поручение: был политинформатором в планово-экономическом Главке. Общался с коллегами, посещал открытые партийные собрания. Но постоянно помнил, что исключен из партии и предстоит бороться за восстановление.

Так прошел год.

В ноябре 83-го стали думать о каких-то движениях. Звонил Соловьеву. Тот удивился: зачем так рано поднимаем вопрос? Надо дожидаться объявления о созыве съезда партии – тогда и обращаться в КПК. Съезд собирается в начале каждой пятилетки. Значит, очередной съезд состоится в начале 86-го года. А объявит об этом Пленум ЦК в середине 85-го.

Из дневника: «20 декабря 1983 г. Был у Мясникова, советовался, как поступить с Барашковым. Ранее ситуация представлялась мне проще: рассмотреть на парткоме и отказать. Но по совести ли это будет?

Исключение Барашкова из партии я сразу воспринял как наказание чрезмерное. Истина, при крайней позиции КПК, осталась посередине. Но, увы, лишь истина. Человек же оказался прижатым на край непреклонной волей высокого партийного органа. Как непросто будет отказать Льву Геннадьевичу! И надо ли так делать?

4 января 1984 г. Партком. Рассмотрели заявление Барашкова, посоветовали лично обратиться в КПК – Соломоново решение».

Но первичный аноним не забывал о своем объекте. Чуть ситуация успокоится, да еще и весна наступит, у него возникало обострение, его звал Голос. Мы подолгу разговаривали с Барашковым. Я просил вспомнить, кому он перешел дорогу или чем-то «насолил». Он откровенно говорил, что ничего плохого никому не делал.

Из дневника: «14 мая 1984 г. Закончится ли когда-нибудь возня вокруг Барашкова? Пришло письмо из Прокуратуры РСФСР. Опять поминают судимость, исключение из партии, отстранение от должности. Просят рассмотреть вопрос о соответствии теперешней должности. Надо ответить однозначно. Ведь с нашими решениями о перемещении Барашкова согласились КПК и КНК СССР. И у суда не было частного определения на этот счет. Кому неймется в прокуратуре? И только ли там?»

…До нового съезда много воды утекло. Ушли в мир иной два генеральных секретаря. Умер Пельше, КПК возглавил Соломенцев. Умер инспектор Соловьев. В ЦК появился новый секретарь «по селу» – Никонов. Надвигались реформы в управлении агропромышленным комплексом.

В середине мая 85-го апелляция Барашкова дошла до КПК. Отвез туда характеристику. Теперь этим делом занимался инспектор Александр Путря.

Из дневника: «29 мая 1985 г. Барашков был на заседании КПК, вел Соломенцев. Ничего утешительного, решение не приняли. Сказано, что вопрос будет доложен секретариату съезда и что КПК поддержать просьбу Барашкова не сможет».

Петр Алексеевич Коломиец, к нашей радости, оказался помощником у секретаря ЦК Никонова. Надеялись, что он поможет с Барашковым, поскольку хорошо его знает еще по Россельхозтехнике. 4 декабря отвез ему бумаги по этому делу.

Из дневника: «24 декабря 1985 г. Барашков был на беседе у Густова. Для того чтобы она состоялась, постарались Босенко, Коломиец и Никонов. Звонок Густову секретаря ЦК, находящегося на подъеме, сделал свое дело.

Барашков рассказывал, что Иван Степанович был по-отечески добр, немного ворчлив, незлопамятен. Но и могущество свое демонстрировать не забывал. Объяснил, что на последних съездах не было прецедента с восстановлением в партии людей, бывших под судом. (Только XXIV съезд восстановил в партии 12 человек, пострадавших в 50-е годы.) Посоветовал отозвать апелляцию, вернее, просить, чтобы ее не докладывали съезду. Иначе все пути возврата в партию будут отрезаны. Сказал, что в партию надо вступать вновь через первичную организацию. Но указаний по этому поводу никому давать не стал. «Кто не поверит тебе, пусть мне позвонит».

Чтобы реализовать замысел Густова, потребовались долгие пять месяцев. Пять месяцев жизни не в стоячей воде, а в бурном потоке. Это был период больших кадровых перемен в Москве. Отправление в отставку Гришина, молодецкие замахи Ельцина. Изменения в руководстве большинства райкомов партии.

Работал XXVII съезд КПСС – первый съезд под водительством Горбачёва. Многие необходимые Барашкову фигуры были на съезде.

Непосредственно на работе творился ералаш: формировался Государственный агропромышленный комитет (в России и в Союзе). Упразднялись шесть министерств, ликвидировались партийные организации, со скрипом снимались с партийного учета пенсионеры, оставались без работы люди...

Теперь объективных препятствий к возврату Барашкова в ряды партии как будто не было. Но громоздились друг на друга обстоятельства, фактически тормозившие дело.

Для начала нужна была «Анкета, вступающего кандидатом в члены КПСС». На стороне раздобыть ее было невозможно, давал райком с визой заворга. Черниковой я рассказал все, как есть, без утайки. Она самостоятельно решить с анкетой не могла, доложила Хилькевичу… Вообще-то, все эти пять месяцев Софья Ивановна сильно трусила. Перед Хилькевичем, перед орготделом горкома, еще перед кем-то… Мне говорила, не шутя: «Много на себя берешь!». Я отвечал, что… Мои доводы Софью Ивановну не интересовали. Когда она говорила кратко – это вердикт без права на апелляцию…

Под Новый год мы с Сусловым нанесли визит Хилькевичу. Рассказали всю историю с заводом, просили поддержки – без намеков на позицию Густова. Хилькевич тоже нервничал от этого уникального вопроса. Ему «светил» близкий переход в горком партии. Его, одного из немногих, похвалил на городской конференции Ельцин. А тут незадача, неприятное дело… Разъярил Пал Палыча и звонок Коломийца. Петр Алексеевич, разумеется, не выбирал выражений, не говоря про аргументы. Но Хилькевич оказался не тем человеком, который мог «прогнуться» перед чиновником из ЦК. Может, и не по характеру, а потому, что у него прямое начальство есть с большим «весом» – Ельцин. К этому времени я уже получил анкету и «пропустил» Барашкова через партийное собрание Главка и партком.

Следующий обязательный этап – партийная комиссия райкома. У ее председателя Дмитриева от моей кандидатуры глаза на лоб полезли. Своего мнения не имел, обещал посоветоваться с Хилькевичем. Тот звонил Густову. Мне же сказал: «Вы свое дело сделали, теперь мы будем свое делать: советоваться в горкоме…».

4 марта партийная комиссия отказалась утверждать наше решение. Бабушки-большевички, увидев большого и постаревшего Барашкова, даже напугались: «Куда ж такого-то в партию?» Но я попросил вопрос доложить бюро райкома.

А Хилькевич наконец вздохнул с облегчением: его перевели в горком партии заведующим отделом культуры. Борцов, 2-й секретарь Свердловского райкома, дело притормозил. Собирался поговорить с Густовым, но вряд ли на это решился. Просто тянул время.

А тут и свежая анонимочка на Барашкова подоспела. Со старой фактурой, со старыми оборотами речи. Хорошо то, что прилетела она из ЦК не в Свердловский райком, а в партком Агропрома, к Медведеву. Александр Владимирович в этих делах собаку съел. Вначале ее попридержал, со мной поговорил, а потом отправил в необозримое пространство нового Главка кадров...

Борцов благодаря проволочке отбил «шайбу, летящую в его ворота». Первым секретарем Свердловского райкома стала Нонна Евгеньевна Кислова, ей теперь и карты в руки. Мясников по моей просьбе звонил Кисловой, внес ясность в ситуацию. Я побывал у нее за пару дней до заседания бюро. Был глубокий вечер, позже 8 часов. А она, замотанная делами, встав мне навстречу, тепло сказала: «Доброе утро». Хорошая женщина с безупречной биографией, жаль, что мне не пришлось с ней работать.

На другой день, тоже вечером, встретилась с Барашковым. А назавтра, 29 мая 1986 года, состоялось заседание бюро… без Кисловой. Она обладала очень большим опытом личного участия или неучастия в решении сомнительных вопросов. «Шайба» теперь не отлетела к Борцову, а была ему «вручена» – с комментариями Кисловой. Барашкова приняли кандидатом без осложнений.

К этому времени, уже в Агропроме, Барашков занимал вполне пристойную должность начальника Отдела анализа развития отрасли (на правах управления). В старой «системе координат» – это почти начальник Главка.

…Далее все двигалось своим чередом, по уставным канонам. Летом 87-го, по истечению кандидатского стажа, приняли в партию. Спустя год восстановили партийный стаж через КПК при ЦК КПСС (там еще работал Густов, Соломенцев не решался остаться без опытного зама).

Как только в коллективе Главка механизации стало известно, что Барашков подал заявление на восстановление партстажа, всполошился и анонимщик. Направил поклеп Горбачеву – с той же фактурой, что и раньше. Хотя немного «осовременил»: пристегнул Суслова с Рассказовым, теперешних руководителей Барашкова. Не пожалел вырезку из «Правды» с фельетоном Шатуновского. Бережно хранил ее 8 лет. Требовал комиссию из ЦК, чтобы покарать зло.

Мне захотелось провести собственное расследование. Не поднимаясь с рабочего места. Вот мой анализ.

Из дневника: «19 января 1988 г. …Жалоба датирована до рассмотрения на партбюро заявления Барашкова. Написана от руки. Первые прогнозы: женщина, член партии, работает в Управлении заводов (до Агропрома – в Главке заводов). Барашкова знает давно, хотя напрямую с ним не соприкасается. В некотором смысле, обижена судьбой, не продвигается по работе. «Сыплет соль» не из мести лично Барашкову, а в некое пространство «справедливости». Со мной в хороших отношениях, иначе помянула бы партбюро и мою фамилию. Наивна, бесхитростна, так как написала на имя Горбачева, полагая, что проверкой займется ЦК. К вырезке с фельетоном приложила вырезку из журнала «Политическое самообразование» с двумя цитатами Ленина. С грамотешкой не все в порядке. Упоминание Суслова и Рассказова – совершенно очевидное доказательство, что она и сейчас работает в Главке...».

…Впереди оставалось еще несколько лет работы всех нас – вместе и порознь. Структуры управления изобретались каждый год. В верхнем эшелоне оставалось много людей, привыкших «рулить», в основном бумагами и близкими подчиненными. Всех надо было устраивать-пристраивать. Половине аппарата предстояло «стать Нечерноземной зоной». Правда, всего на пару лет. Потом опять возродился Минсельхоз.

Барашков попытался поднять заводские дела. Создал объединение, чтобы управлять некоторой частью ремонтных заводов. Все это развалилось вскоре после его смерти в 1997 году.

Годом ранее, прожив 85 лет, покончил жизнь самоубийством наш наставник, Иван Степанович Густов…

 

Иван Дмитриевич Клубков,

секретарь парткомитета

 Госкомсельхозтехники РСФСР

 в 1982–1986 гг.