Главная       Дисклуб     Наверх      

200 лет аргентинской государственности…

И ровно год после смены власти в этой стране

В 2016 году осталась памятная юбилейная дата, достойная того, чтоб ее упомянуть: 200 лет со дня провозглашения аргентинского государства. Правда, отмечалась она давненько – еще летом, 9 июля. Разные дела не позволили мне тогда написать об этом, но актуальность темы всё еще сохраняется, ибо как раз недавно, на исходе 2016-го, исполнился ровно год, как в Аргентине сменилась власть.

И на двухсотлетнем рубеже государственности ребром стоит вопрос о том, как же будет развиваться, куда же будет двигаться эта страна – четвертая по населению и третья по масштабам экономического развития в Латинской Америке, страна, не так давно давшая ценный, поучительный опыт левоцентристского правительства.

Вообще-то де-факто Аргентина обрела независимость не в 1816 году, а еще в 1810-м, когда 25 мая разразилось национально-освободительное восстание против испанского владычества (Майская революция). Тогда было сформировано первое в истории Аргентины самостоятельное правительство – Первая Хунта (Primera Junta), куда входили только представители Буэнос-Айреса. Затем к Хунте присоединились другие города бывшего Вице-королевства Рио-де-ла-Плата, и так образовалась Великая Хунта (Junta Grande). Но насколько можно понять, союз провинций бывшего Вице-королевства был совершенно аморфным: слишком сильны были центробежные тенденции – в силу того что все эти провинции были слабо связаны экономически.

Достичь четкого юридического оформления государственности удалось только 9 июля 1816 года на конгрессе в городе Сан-Мигель-де-Тукуман на северо-западе страны – и то после долгих переговоров и дискуссий делегатов, представлявших провинции (преобладали же там делегаты от Буэнос-Айреса). 9 июля Тукуманский конгресс принял Декларацию независимости государства, официально названного Соединенные провинции Южной Америки, но более известного как Соединенные провинции Рио-де-ла-Платы. Надо отметить, что Декларация написана была на двух языках: испанском и кечуа. Что еще интересно: первым новое государство признало в 1818 году… Королевство Гавайи. Испания же признала Аргентину только в 1857-м.

Историческое здание «Тукуманский дом» (Casa de Tucuman, или Casa de la Independencia), в котором в 1816 году заседал и принял судьбоносное решение Конгресс, было почти полностью разрушено в 1903 году, но в 1941 году его, как национальную святыню, восстановили – ныне в этом доме располагается музей.

Новое государство изначально претендовало на всю территорию испанского Вице-королевства Рио-де-ла-Плата, куда, помимо современной Аргентины (кроме Патагонии – она была завоевана и освоена лишь в середине XIX века), входили еще Уругвай, Парагвай и Верхнее Перу (ныне – Боливия). Но, несмотря на все усилия, удержать земли не удалось. Собственно, уже в 1816 году в Соединенные провинции отказывались войти Уругвай и провинции, расположенные в бассейнах рек Парана и Уругвай (регион Энтре-Риос, в переводе: Междуречье – так называется и одна из провинций). Из-за Уругвая воевали Аргентина и Бразилия; зайдя в тупик, они были вынуждены признать независимость Уругвая как буферного государства между ними.

Бывшие испанские владения, обретя независимость, не смогли тогда прийти к созданию какого-то единого государства именно по той причине, что отсутствовали прочные экономические связи между их областями. Местные помещичьи и торгово-буржуазные элиты были скорее «завязаны» на торговлю с Европой и тяготились «опекой» своих столиц (центральных властей). Отсюда и происходил сепаратизм. Крупные государства вроде Великой Колумбии Симона Боливара быстро распались, да и внутри их «осколков» пошла борьба центра со штатами (или провинциями).

Это хорошо видно на примере Аргентины. Относительно недолгая, но весьма бурная история этой страны воплотилась, материализовалась, зафиксировалась в ее нынешнем государственном устройстве, в ее традициях и политических реалиях.

XIX столетие прошло под знаком противоборства, вылившегося в череду гражданских войн, между сторонниками сильной власти Центра (унитариями) и максимальной автономии провинций (федералистами). Победили в конечном итоге первые – крупные помещики и буржуазия Буэнос-Айреса, которая претендовала на главенство во всей стране для реализации своих экономических интересов. Однако компромисс в интересах местных элит всё равно оказался необходимым: им и стало сохранение федеративного государственного устройства Аргентинской Республики.

Более или менее единство республики установилось в президентство унитария Бартоломе Митре (1821–1906, глава государства в 1862–1868 годах). Этот деятель – грек по происхождению (исходная фамилия Митропулос) – прославился, с одной стороны, жестокими карательными экспедициями против индейцев и пастухов-гаучо, составлявших основную массу партии федералистов, а также развязыванием Парагвайской войны 1864–1870 годов, но, с другой стороны, тем, что он перевел с итальянского на испанский язык «Божественную комедию» Данте Алигьери.

Конец XIX – начало XX столетия стали для Аргентины «золотым веком»: рост национального богатства благодаря ускоренному развитию сельского хозяйства (природные условия страны позволяют ей производить мясо наивысшего качества с наименьшими издержками) привлек в Аргентину массы иммигрантов из Европы. С 1869 по 1914 год население страны выросло четырехкратно: с почти 2 до 8 млн человек. Этими миграционными процессами была предопределена этническая расстановка сил в Аргентине: она – одна из наиболее «белых» (после Уругвая) наций Латинской Америки: в ней европеоиды составляют 85% населения, а метисы – всего 12%.

Считается, в частности, что до трети аргентинцев имеют итальянские корни (как, например, у Диего Марадоны и Хорхе Бергольо – папы Франциска I). Говорят, в Буэнос-Айресе больше пиццерий, чем в самом Риме! Однако во многом благодаря преобладающему белому цвету кожи населения и достаточно тесным родственным связям со Старым Светом в Аргентине традиционно очень сильны прозападные и проамериканские настроения и, напротив, достаточно слабо проявляется тяготение к латиноамериканскому единству («боливарианизм»). Про аргентинцев сказывают, что им свойственно высокомерное отношение к их соседям: к индейско-метисным нациям Южной Америки – к парагвайцам, боливийцам, перуанцам, эквадорцам и др.

Это – немаловажное обстоятельство, во многом объясняющее и политические процессы в стране. Хотя, разумеется, и «европейскость» аргентинцев, которой они частенько кичатся, не может не носить провинциального налета. Примечательно, что, скажем, аргентинский диалект испанского заметно отличается от литературного испанского языка – не только лексически (обилие заимствований из гуарани, кечуа, итальянского и французского языков), но даже фонетически и грамматически.

В последние десятилетия идут иные миграционные процессы: после Второй мировой войны почти прекратился поток иммигрантов из Европы, зато в страну начали прибывать мигранты из соседних государств: политические беженцы из Чили времен Пиночета, экономические мигранты из бедных Парагвая и Боливии.

Интенсивная миграция происходила на протяжении всей ее истории и внутри страны: движение народа из глубинки в столичный регион и к городам побережья. В стране с площадью в 2,8 млн кв. км население размещено крайне неравномерно: треть его проживает в Большом Буэнос-Айресе, где сконцентрировано и до половины национальной промышленности. Регион Пампа, по своим природным условиям наиболее благоприятный для хозяйственной деятельности, занимает 1/4 территории Аргентины, но здесь проживает 3/5 ее населения и он дает 4/5 сельхозпродукции.

Это миграционное движение в столицу – очевидно, усиливающееся в периоды частых кризисов – порождает социальные проблемы: в Буэнос-Айресе разрастаются «вижьи» – аналоги бразильских фавелл, живущие своей жизнью и являющиеся рассадником всяческих социальных язв. Думается, нельзя сбрасывать со счетов и такое обстоятельство: в Сенате каждая провинция представлена тремя сенаторами, так что малолюдные провинции холодной Патагонии и тропического севера имеют то же представительство и тот же политический вес, что и миллионные провинции Пампы и средней части Аргентины. Наверняка это создает некоторое напряжение между столицей, где силен прозападный и более ориентированный на правые силы «средний класс», и периферией, откуда, кстати, и вышел политически клан Киршнер.

«Золотой век» для Аргентины закончился Великой депрессией 1929–1933 годов, после которой началась чехарда военных переворотов. Период 1930–1943 годов, характеризовавшийся политической нестабильностью, ущемлением демократии и безудержной коррупцией, вошел в историю страны как «бесславное десятилетие».

Попыткой вернуть былое процветание стало первое правление Хуана Доминго Перона (1946–1955), который сделал ставку на индустриализацию, неплохо шедшую, впрочем, уже в «бесславное десятилетие». В рамках политики достижения большей независимости Аргентины он национализировал, отобрав у иностранного капитала, железные дороги, ряд электростанций и промышленных компаний. Лавируя между интересами буржуазии и народных масс, диктатор сделал немало в интересах последних, став кумиром так называемых «безрубашечников», то бишь бедноты, голытьбы. При Пероне Аргентина, между прочим, занимала первое место в мире по потреблению мяса на душу населения. О Пероне положительно высказывался юный Че Гевара.

Но господствующий класс страны, воспользовавшись социальным кризисом и при поддержке США, сверг правителя. В какой-то мере можно провести параллель между теми событиями и годичной давности поражением перонистки Кристины де Киршнер, которую, к слову, очень любят сравнивать с блистательной Евой Перон.

Перонизм – неоднозначное, противоречивое политическое течение, искавшее некий «третий путь», альтернативный и капитализму, и коммунизму, – потерпев историческую неудачу, но оставшись яркой страницей в памяти простого народа, закономерным образом распался на левый перонизм, олицетворяемый в наши дни семьей Киршнер, и правый перонизм, скатившийся к крайнему либерализму в лице бывшего президента Карлоса Менéма, автора лопнувшего «экономического чуда».

Либерализм 90-х был обусловлен не только внешним влиянием – тогдашним общемировым неолиберальным мейнстримом. Его опробовали как «лекарство» для врачевания острейшего финансово-экономического кризиса, в котором Аргентина оказалась в результате крушения военного режима 1976–1983 годов. Достаточно сказать, что всего за десятилетие в стране из-за чудовищной инфляции пришлось трижды проводить денежные реформы. Сначала в 1983 году так называемое «законное песо» (peso ley), введенное в 1970 году, обменяли на песо по обменному курсу 10000:1. 15 июня 1985 года свет увидела новая валюта – аустраль (с обменом 1000:1). Однако и аустраль обесценивался катастрофически, породив, помимо прочего, такое весьма интересное явление, как местные денежные суррогаты – эти «бумажки» выпускала, в частности, та самая провинция Тукуман. И наконец, 1 января 1992 года появилось новое песо (курс обмена был установлен как 10000:1), циркулирующее и поныне.

Военная хунта 1976–1983 годов является одной из самых мрачных, тягостных страниц в истории Аргентины. Ее жертвами стали тысячи граждан и проживавших в стране политэмигрантов. Преступления хунты получили должную юридическую оценку – и этот процесс продолжается. 3 июня 2016 года аргентинский суд вынес решение, что операция «Кондор», которая проводилась при участии спецслужб США шестью южноамериканскими диктатурами с целью физического устранения их политических противников, является международным преступным деянием. По указанному делу к 20 годам тюрьмы приговорен 88-летний генерал Рейнальдо Биньоне, правивший Аргентиной в 1982–1983 годах. Возможно, возмездие наступило слишком поздно, обрушившись на престарелых людей, – но это судебное решение, равно как и дела в отношении доживающих свой век нацистов, говорит о том, что преступления против человечности не имеют срока давности и рано или поздно виновные в них понесут наказание. Причем аргентинских преступников не спасла даже смена власти в стране на правых, возможно, и желавших бы их выгородить.

В 1982 году аргентинская хунта, столкнувшись с экономическими проблемами и усилением социального напряжения, решилась на военную авантюру: отбить у Англии Фолклендские острова, захваченные англичанами в 1833 году. Показалось, что Маргарет Тэтчер (на основании некоторых ее высказываний) не готова воевать из-за расположенной где-то на краю света колонии. В этом аргентинские генералы жестоко ошиблись: военный ответ Великобритании оказался быстрым и мощным. Аргентина, несмотря на героизм ее пилотов, смело атаковавших британские корабли с малых высот, а также умело применявших французские противокорабельные ракеты «Экзосет», потерпела сокрушительное поражение. И этот военный разгром только лишь ускорил падение хунты. А далее последовали экономический кризис; правление президента Рауля Альфонсина, пытавшегося внедрить западную социал-демократическую модель, но провалившего свои реформы и вынужденного под давлением протестов уйти в 1989 году в отставку; либеральные реформы 90-х, их крах в начале 2000-х и экономическое возрождение страны при Киршнерах. Теперь история обернулась по очередному кругу: обратно к правым, к неолиберализму…

Оценивая результаты прошлого, левоцентристского правительства и отвечая на вопли правых про «очередной провал социализма», нужно подчеркнуть, что политика Нестора и Кристины Киршнеров, будучи, безусловно, прогрессивной, отнюдь не была политикой социалистической. Так что их неудача – это вовсе не «провал социализма». Как правильно высказалась в интервью шведской коммунистической газете «Proletären» Алейда Гевара (дочь Эрнесто Че Гевары): «Те две страны, где действительно есть регресс [Бразилия и Аргентина, в которых к власти вернулись правые. – К.Д.], никогда и не были социалистическими и не объявляли, что пойдут против социализма. Нестор (Néstor Kirchner) и Кристина Киршнер (Cristina Kirchner) никогда не были социалистами. Они аргентинские националисты  перонисты. Партия Трудящихся с Дилмой и Лулой в Бразилии тоже не социалистическая партия. Там есть и левоцентристы, и правые. Партия Трудящихся  как плавильный котел для множества мнений, она никогда не была социалистической, хотя и работала на благо народа» [Маркус Йонссон. Дочь революции: беседа с Алейдой Геварой. В переводе на inosmi.ru, 08.12.2016].

Результаты экономической политики Маурисио Макри были для нас вполне предсказуемы: режим «жесткой экономии», увольнение около 200 тысяч работников из государственного («бюджетники») и частного секторов, чудовищный рост тарифов (на электричество – на все 700 процентов!). Инфляция прошлой весной достигла максимальных значений за последние 14 лет. Всё больше людей – даже молодых, полных сил – вынуждены ходить в благотворительные столовые. Правда, сам М. Макри, как это принято у высокого начальства, во всем винит своих предшественников – левых.

Осенью власть отрапортовала о некотором снижении безработицы – до 8,5% – в результате «оживления экономической активности». Но ВВП продолжает падать – в 2016 году ожидается его снижение на 2%. И если в декабре 2015 года за чертой бедности проживали 29% населения, то сейчас – уже 32%. Заметим еще, что после прихода к власти Макри «реорганизовал» статистическое ведомство страны.

А недавно в отставку вынужден был уйти министр финансов Аргентины.

В республике обостряется политическая, классовая борьба. Не прекращаются многотысячные акции протеста против либеральных реформ нового правительства. Кристина Киршнер формирует «большой национальный фронт сторонников», ставя цель на очередных выборах в 2019 году вернуть себе президентство.

Политическая борьба разворачивается и на судебном фронте. К. Киршнер и группе бывших членов ее правительства предъявлены обвинения в «преступном сговоре и недобросовестном выполнении своих обязанностей» в пору нахождения Киршнер у власти. Попросту говоря, ее обвиняют в коррупции. Наложен арест на имущество обвиняемых. Сама Киршнер называет всё это политической расправой.

Но в пику этому открыто судебное дело уже против действующего президента и его чиновников, совершивших сомнительную инвестиционную сделку с Катаром.

В августе протестующие забросали камнями автомобиль Маурисио Макри, когда тот ехал с выступления в городе Мар-дель-Плата. Люди протестовали таким радикальным способом не только против роста коммунальных тарифов, но и против высказываний главы государства о периоде диктатуры. Недавно всё повторилось, только в провинции Неукен: 10 человек забросали автомобиль президента камнями, разбив два стекла. Сообщается, что двое нападавших задержаны полицией.

22 декабря беспорядки произошли в северном городе Хухуй (его с советских времен принято именовать по-русски «Жужуй», избегая неблагозвучное для нашего уха оригинальное испанское название Jujuy). Столкновения между демонстрантами и полицией развернулись у здания суда, где разбиралось дело о «подстрекательстве к беспорядкам» активистки радикального движения «Тупак Амару» Милагро Салы.

В ходе потасовки пострадали трое стражей порядка и девять манифестантов, включая депутата от киршнеровского «Фронта за победу». Заметим, что в декабре 2016 года Межамериканская комиссия по правам человека призвала аргентинские власти освободить Милагру Салу, а в октябре рабочая группа ООН по произвольным задержаниям также назвала решение о предварительном заключении ее предвзятым.

В такой раскаленной обстановке Аргентина вступает в третье столетие своей государственности. Можно ожидать, что в 2017 году вообще обострится классовая борьба во всей Латинской Америке: и в тех странах, где правящие левые с трудом держат натиск правых, и в тех, где, наоборот, вернувшиеся к «рулю» правые успели уже дискредитировать себя и столкнулись с нарастающими народными протестами.

Интересно, как повлияет на процессы в Латинской Америке избрание Трампа? С одной стороны, это знаменует «правый поворот» в мире (а бизнесмен Макри – это прямо-таки «аргентинская версия Трампа»), но, с другой стороны, крах Обамы – Х. Клинтон – это и очевидный крах всех их латиноамериканских друзей-«клиентов»…

 

К. Дымов

Украина