Главная       Дисклуб     Наверх  

  

«БОГ» ПРОГРЕССА,

 

 ЕГО КРУШЕНИЕ  И ГРЯДУЩЕЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ

Часть 4

 

 

Вернуться к части 1

 

Вернуться к части 2

 

Вернуться к части 3

 

 

Подытожим некоторые промежуточные итоги из предыдущих трех частей.

1. В начале XX века на планете Земля сложилась уникальная ситуация. Западное прогрессистское мировоззрение безраздельно господствовало на всей планете. Реакция и консерватизм, в том числе на концептуальном уровне, нашли свое убежище лишь в нескольких государствах, случайно оставшихся независимыми (Китай, Япония, Персия, Османская империя, Абиссиния, Таиланд).

2. Ученые и инженеры, олицетворяющие собой прогресс и являющиеся его главными носителями по всей планете, готовились прийти к власти, отодвинув остатки консервативных и некомпетентных феодальных европейских элит и подвинув в сторону полные сил, но ограниченные своим непомерным эгоизмом американские финансовые династии собственников.

Очень часто распространение прогресса шло, к сожалению, рука об руку с колониализмом, в результате чего самая махровая реакция не менее часто рядилась в националистические, национально-освободительные и религиозные одежды, но постепенно стали возникать и более гуманистические прогрессистские проекты. Западный марксизм стал, возможно, наиболее поработанным и научно осмысленным прогрессистским проектом, призванным решить указанные выше задачи и снять накопившиеся противоречия.

3. Российская империя в силу своего евразийского положения, очень сложной и противоречивой истории и наличия генетически и идеологически проевропейской правящей верхушки, связанной с западной цивилизацией не просто нитями – канатами кровнородственных связей, занимала двойственное положение.

С другой стороны, своеобразие части российской элиты, ее латентная, глубинная евразийскость, консерватизм православных церквей на ее территории – отчетливое порождение латентного влияния ислама, несомненно связанное с 250-летним периодом ордынского и османского господства, и мощь армии делали именно Россию потенциальным лидером будущего глобального антизападного протеста. И действительно, в итоге получилось нечто вполне уникальное. Произошло нечто сочетавшее в себе Октябрьскую революцию, выпестованную передовым западным марксизмом, и одновременно глобальное протестное евразийское (впрочем, чего уж там, вполне азиатское) системное восстание против Запада, в частности против господствующего на тот момент на Западе либерализма и капитализма.

4. В области отношения к прогрессу Великий Октябрь, являвшийся очень сложным многокомпонентным процессом, в котором восходящая формационная и социальная энергия противоречиво соединилась с архаической цивилизационной, вел себя весьма своеобразно. С одной стороны, он был, несомненно, продолжением и порождением Февральской революции, явлением революционным и восходящим. С другой стороны, уже с момента разгона Учредительного собрания «открыло личико» и контрреволюционная, диктаторская монархическая компонента большевизма, которая через пару десятков лет результируется в культе личности и модели пожизненного занятия высшего кресла. Борьба между этими двумя составляющими Октября будет продолжаться весь ХХ век и закончится столь же противоречивым августом 1991 года, в котором причудливо переплелись незавершенная антибюрократическая революция и контрреволюционный антисоциалистический переворот.

5. В области теории развития советский социализм поначалу прогрессу, безусловно, поклонялся. И в результате на планете на несколько десятков лет возник второй мировоззренческий и политический проект, который наряду с Западом полагал себя прогрессистским, являлся таковым, гордился этим и самоутверждался благодаря этому. Начиная с полета Гагарина и до середины 70-х годов прошлого века  между Западом и СССР был на короткое время достигнут некоторый паритет инновативности – оба цивилизационных центра выглядели примерно одинаково привлекательно.

При этом советский вариант социализма, в котором политически осуществлял себя дух прогресса, ему не просто поклонялся – со свойственной русскому характеру безоглядностью прогресс был реально возведен  в сакральный статус. И если теоретической базой прогрессистского, но стихийно-капиталистического Запада продолжала оставаться довольно-таки неустойчивая дихотомия: социальный дарвинизм – гуманизм, пространство между которыми причудливо заполнялось десятками и сотнями разнообразных концепций, то в СССР утвердился самый настоящий системный прогрессизм, в основу которого было положено учение о развитии – диалектический и исторический материализм.

Увы, Северо-Восточной Евразии не удалось надолго превратиться из центра мирового цивилизованного и умеренного  консерватизма, каковым все время пыталась стать Российская империя (и в принципе, ей это почти удалось), в блистающий инновационно-научный авангард всего человечества. И в настоящее время современная Россия всё быстрее превращается в один из мировых центров умеренного консерватизма (примерно такого формата и степени выраженности, как при Николае I).  При этом прогноз, учитывая растущее влияние православных и особенно исламских реакционных клерикальных сил, малоутешительный.

В силу особенностей исторического развития Северо-Восточной Евразии советский вариант социализма сложился как результат многостороннего взаимодействия между западным марксизмом, азиатским способом производства и латентными энергиями, бурлившими в мире ислама на рубеже XIX и XX столетий. Энергии эти не имели четкой программы, кроме одного-единственного пункта – радикального антизападного антиколониализма.

6. В результате, произведя подмену в онтологии, та цивилизационная компонента в Великой Октябрьской революции, которая была связана с протестом против Запада и которая была потенциально контрреволюционной, очень быстро сформировала и поставила на повестку дня и антизападную антидемократическую управленческую модель: модель пожизненного занятия высшего руководящего кресла страны при формальном сохранении общедемократической и общемарксистской риторики и некоторых формальных процедур. Проще говоря, практически во всех странах, выбравших так называемый советский вариант развития социализма, на первом этапе его существования неизбежно устанавливалась пожизненная диктатура азиатского типа с присущими ей  практикой и этикой служения.

7. Одновременно возник и укрепился культ личности, который очень сильно смахивал на религиозный организационно-деятельностный культ, вполне в духе исламских имаматов, и монополия на истину оказалась сосредоточена на самой вершине общественной пирамиды – отныне в социалистической системе никому, кроме вождя, не было дозволено изрекать истины в последней инстанции. (Как ни странно, то, что для западного мышления являлось мракобесной диктатурой, в рамках парадигмы ислама выглядело достаточно революционно;  до сих пор количество пророков было строго ограничено и довольно жестко привязано к генетической системе пророка Мухаммеда, – все-таки скорость и время начала движения у разных цивилизационных проектов разные.) Культ прогресса в силу давления на марксистскую теорию цивилизационного фактора в итоге был подменен двухкомпонентным культом вождя (вождей): вечного (в СССР таковым стал В.И. Ленин) и очередного.

8. Культ личности – двухкомпонентная базовая модель для советской системы управления, которая включала в себя следование средневековому по формату ритуалу почитания вечного мертвого вождя и столь же ритуальное поклонение очередному живому вождю, стал одним из главных базовых технологий в советской социальной динамике, в частности для отбора кадров для верхних уровней управления. Главное в культе не наличие десятков, тысяч топонимов, памятников или портретов, главное – абсолютно антинаучная невозможность научно-критического отношения к субъекту культа без ущерба для собственной свободы и даже жизни, не говоря уже о продвижении по социальной лестнице, – вот это я считаю абсолютно чуждым делу социалистического строительства.

9. Если говорить не о надстроечных, а о глубинных базисных явлениях, то главным противоречием в рамках советского варианта социализма стало столкновение формально провозглашенного основного принципа западного марксизма – «распределения по труду» (который в конечном счете базируется на законе стоимости) с реально главенствующей в Северо-Восточной Евразии этикой служения, которая требовала принципиально иных критериев вертикальной динамики.

10. Это противоречие в силу царившего в СССР культа личности (от Сталина до Черненко) не было, да и не могло быть, вовремя вскрыто и осмыслено общественными науками  и, соответственно, не было вовремя «снято».

И подобно тому как идея, овладевая массами, превращается в гигантскую материальную силу (К. Маркс), не осмысленные вовремя противоречия, напротив, десубъективизируют и массы людей, и отдельных индивидов, превращая их в частички  огромных неодушевленных сущностей, сталкивающихся  друг с другом.

В результате столкновение трудовой этики и основанных на ней моделей распределения с принципами этики служения, характерными для азиатского способа производства, стало высокоразрушительным и  в конечном счете привело к краху советского варианта.

Столкнувшись с этикой служения в рамках советского варианта социализма, трудовая этика и ее носители претерпели фрустрацию. Труд, в том числе высокоинтеллектуальный, творческий труд, был в значительной степени демотивирован.

В то же время  практика служения,  присущая азиатскому способу производства, еще раз успешно, можно сказать – показательно-лабораторно, доказала свою независимость от смены способов производства, поименованных в классической «пятичленке», а носители этики служения, являвшиеся именно ее несомненным результатом и продуктом, от Ельцина, Алиевых и Назарбаева до Путина, Патрушева и Бортникова, очень легко сменили мировоззрение, отринули и западный марксизм,  и трудовую этику и без особых проблем продолжили «служение» в принципиально иных социально-экономических и мировоззренческих условиях.

На поверхности явлений в 80–90-х годах прошлого столетия это противоречие выступало как борьба с привилегиями и поиски моделей, более полно учитывающих трудовой вклад отдельных людей и коллективов, что в конченом счете привело к переходу к рынку и надеждам на закон стоимости. С другой стороны, и пенсионная система нынешней путинской  России является прекрасной иллюстрацией абсолютного доминирования практики служения – даже не очень высокопоставленные чиновники и представители силовых структур, не говоря уже о высших, получают пенсии,  на порядок превосходящие пенсии  тех людей, врачей, шахтеров, хлеборобов и миллионов других, кто десятилетиями трудился не покладая рук.

Очень характерным примером того, как в реальности работала этика и практика евразийского служения, был обычай приписывать к изобретению или открытию в соавторы к реальному автору всех его начальников: от заведующего лабораторией до директора института и чиновников курирующего министерства. Пример подавали наиболее высокопоставленные члены вертикали – речи и доклады членов Политбюро почти никогда не являлись плодом их собственного труда и творчества, однако все полагающиеся данной должности блага и привилегии они получать никогда не забывали. Более демотивирующей ситуации для творческого труда и, стало быть, для научного развития трудно было себе и представить. В результате в области науки СССР все больше отставал, сохраняя конкурентоспособность только в оборонной сфере, где действовали несколько иные базовые принципы.

Побочным результатом советского варианта социализма, помимо глобального кризиса системы трудовой мотивации трудящихся, что со временем стало оказывать критическое воздействие на производительность труда, стало выяснение того обстоятельства, что этика служения является намного менее инновативной, чем трудовая этика, но она очень хороша для заимствования, очень часто незаконного,  и копирования уже имеющихся научных и технических достижений. В рамках так называемой мобилизационной модели она облегчает внедрение и освоение новшеств. Во многом именно за счет этого «ресурса» сейчас форсированно развивается Китай.

Таким образом, культ личности (как мертвого, так и живого вождей) и модель пожизненного занятия высшего управленческого кресла, ставшие главными системообразующими управленческими технологиями в СССР, привели к выхолащиванию прогрессистской модели и ее разделению на военно-утилитарную сферу, прогресс в которой партийным руководством всячески поддерживался (в результате даже откровенно феодально-монархический режим КНДР сумел обзавестись ядерно-ракетным «щитом»), и сферу гуманитарных наук, в которой начался самый откровенный застой и даже откат назад. Ну а поскольку стратегические цели общества формируются именно в сфере социальных наук, то начался кризис целеполагания, адекватные и мотивирующие общество цели в рамках сложившейся общественной системы просто не удалось сформулировать.

Проще говоря, сформировавшиеся в СССР и других социалистических странах управленческие практики (культ личности (как мертвого, так и живого вождей) и модель пожизненного занятия высшего управленческого кресла), которые к тому же выдавались за мировоззренчески единственно возможный вариант социалистического строительства, постепенно превратились в глобальный тормоз для развития прогресса, прежде всего в сфере социально-экономических и гуманитарных наук.

Недовольство этими моделями приводило к тому, что значительная часть интеллигенции, в том числе вполне передовой технической, начинала искать ответы на актуальные вызовы в прошлом, в архаичных религиозных и монархических мировоззренческих построениях.

Обе попытки реформировать советский социализм (хрущёвская и горбачёвская), черпавшие энергию из революционной компоненты Октября, захлебнулись  отчасти из-за отчаянного сопротивления постсталинистов, а  затем деидеологизированных сторонников азиатского способа производства и сопутствующих ему практики и этики служения, которые в конечном итоге в настоящее время и являются бенефициарами произошедшего. Но не менее трагичными стали ошибки самих реформаторов, их неспособность в силу вышеозначенных причин выдвигать адекватные целям и задачам социалистического развития  ориентиры.

Кроме того, советский вариант социализма вобрал в себя значительную часть восходящей энергии Запада – марксизм был порождением, своего рода долгосрочной инвестицией западного духа. Крушение советского варианта социализма  энергетически надолго обессилило Запад. Да и сам марксистский проект в качестве образа будущего для всего человечества был в значительной степени скомпрометирован наличием режимов типа сталинского, полпотовского или нынешнего северокорейского. Он дезориентировал значительную часть левой интеллигенции Запада, заставляя бесплодно растрачивать силы в защите "обреченных крепостей", подобно тому как нынешняя Россия пытается поддерживать обреченный на историческую смерть наследственно-диктаторский режим Асада.

Прогрессистский Запад, с пониманием относившийся к трудностям становления советского социализма, с энтузиазмом приветствовал обе попытки обновления советского социализма, а сегодня с не меньшей горечью констатирует  его крах и откат России к имперскому мироворззрению.

На Западе, впрочем, пока не сложилась антипрогрессистская клерикальная идеология в том смысле, в котором она в качестве болезненной постпрогрессистской реакции имеет место в России или в странах ислама.

Однако и затратившему много сил на выработку и продвижение марксистского проекта Западу не удается пока сделать решающего шага вперед.

В области базовой социальной теории Запад чрезмерно сосредоточился на обеспечении справедливости по отношению к любым меньшинствам, гораздо меньше  внимания уделяя планетарным угрозам, возникающим из-за колоссального социального неравенства, перенаселения  и глобального загрязнения.

В результате явный и всеми принимаемый центр прогресса на планете в настоящее время слабо выражен. Пока Китай еще только формирует свои подходы к многим социальным переменным и борется с внутрисистемными вызовами, в частности  с чудовищным социальным неравенством, совмещенным с глобальным господством партийной бюрократии (если в китайском варианте социализма не будет создана собственная система инновативности, не зависящая от сложившихся в Китае этики и практики служения и не опирающаяся на те или иные формы заимствования, то китайский вариант будет обречен на такой же мотивационный кризис, как и советский, и уже в очень недалеком будущем – по внутрисистемному времени социализму в Китае сейчас 69 лет, что примерно соответствует советскому 1986 году), Запад остается по традиции мировым центром прогресса.

Безусловно, в странах западной демократии уже давно существует политический маятник, которой балансирует ситуацию между устремленностью на прогресс (и тогда у власти находятся социал-демократические или леволиберальные силы) и, напротив, на откат к прошлому и консервацию (в этом случае у руля светские или религиозные консерваторы). Но всё же запредельно антипрогрессистское по своей сущности явление Дональда Трампа свидетельствует, что и на Западе дела в этой сфере отнюдь не так хороши, как хотелось бы.

 

Алексей Петрович ПРОСКУРИН

 

Продолжение следует.